Конечно, это ещё не доказательство, что с курносой Соней Уздечкин познакомился именно в Париже, но такая версия вполне имела право на существование. Придерживаясь её и дальше, можно было предположить, что, несмотря на сомнения эксперта, пассия поэта являлась иностранной гражданкой, поскольку среди членов делегации числились только три женщины, младшей из которых минуло сорок, а юные советские девушки в ту пору встречались на улицах Парижа не чаще, чем инопланетяне.

Цимбаларь, как видно находившийся сегодня в ударе, дал новый совет: выяснить, не гастролировал ли в это время во Франции какой-нибудь советский театр, музыкальный коллектив или, на худой конец, цирк.

Проверка заняла немало времени, но принесла отрицательный результат – в период проведения конгресса советские артисты если и выезжали за рубеж, то исключительно в страны народной демократии и в Юго-Восточную Азию.

И вдруг Цимбаларя осенило. Хлопнув себя по лбу, он воскликнул:

– Я знаю, каким образом простая советская девушка могла очутиться в Париже, а потом в Риме! Она прилетела туда на самолёте «Аэрофлота» в качестве бортпроводницы… Как Уздечкин добирался на свой конгресс: воздухом или по железной дороге?

– Воздухом, – ответила Людочка, ругая себя в душе за то, что не додумалась до такой самоочевидной вещи.

– Вот видишь! Там они и познакомились. Маститый поэт прочитал пару слезливых стишков, а наивная дурочка сразу втюрилась в него… Надо искать стюардессу Соню, летевшую тем же рейсом, что и делегаты конгресса.

Однако все старания Людочки оказались тщетными – компьютер подобной информацией не располагал. Пришлось Цимбаларю отправляться в архив Министерства транспорта и связи, где хранились все документальные фонды бывшего советского «Аэрофлота».

Уезжая, он клятвенно пообещал, что добудет нужную информацию ещё до того, как Людочка успеет пообедать.

Цимбаларь появился только под вечер, когда наиболее расторопные граждане ухитрились уже и отужинать. Список членов экипажа авиалайнера, доставившего Уздечкина в Париж, он, конечно же, не нашёл, слишком много воды утекло с тех пор, однако заполучил штатный перечень обслуживающего персонала (то есть бортпроводников и бортпроводниц), допущенного к полётам на международных авиалиниях.

Увы, все упомянутые в перечне Софьи были бабами в самом соку, иначе говоря, на возрасте, о чём свидетельствовали не только даты их рождения, но и графы, указывающие на наличие семьи и детей. Возможно, они и слыли красавицами, но уж никак не юными.

– Час от часу не легче, – хмуро молвил взмыленный Цимбаларь. – Неужели мы опять потянули локш… в том смысле, что взяли ложный след?

Людочка невесело пошутила:

– Это можно узнать, только вернув амулет прежнему владельцу. Если след действительно ложный, то в ближайшее время с нами ничего не случится, а если, наоборот, верный – на нас сразу навалятся и понос, и золотуха, и неразделённая любовь, и много чего ещё, о чём сейчас даже подумать страшно…

Завершив все положенные лечебные процедуры и даже соснув часок после обеда, Кондаков занялся скрупулёзным изучением творчества поэта Уздечкина, чью книжку Людочка то ли забыла по рассеянности, то ли просто оставила за ненадобностью.

Все обнаруженные в тексте намёки, полунамёки и откровения он собирался записывать на отдельном листке, но по истечении нескольких часов так и не сумел сделать ни единой пометки. Людочка проштудировала книгу самым тщательным образом, прилежно собрав каждую крупицу полезной информации.

Да, молодёжь поджимала со всех сторон, и мысль об уходе на пенсию, которую Кондаков прежде гнал от себя, в последнее время посещала его даже чаще, чем ностальгия о брошенном без присмотра садовом участке.

В стихах он разбирался гораздо хуже, чем в следственной практике или в материальной части стрелкового оружия, но всё же понимал, что большинство произведений Уздечкина – это благоглупости, конъюнктурщина и компиляция. Во времена, когда люди принимали за должное эрзац-колбасу, эрзац-ботинки и эрзац-идеи, им можно было легко всучить и эрзац-стихи, лишь бы только на них стоял штамп: «заслуженный поэт» либо «неоднократный лауреат».

Особенно слабым выглядело стихотворение, называвшееся «Ноябрь».

При чём здесь причал, недоумевал Кондаков. Не-ужели только для рифмы? А почему ёжится лист, если в ноябре ему давно пора облететь с дерева? Просто чушь какая-то! Ни уму, ни сердцу.

Потом, совершенно случайно, он наткнулся на другое семистишие, на первый взгляд ещё более бессмысленное. Название «Сумерки» подходило к нему как нельзя лучше.