В течение нескольких часов он совершил целую серию преступлений. Его жертвами последовательно стали криминальный авторитет Шрубко вкупе с двумя телохранителями, патрульный милиционер и охранник рынка.

И если первое убийство имело явно заказной характер, то милиционер и охранник просто подвернулись под горячую руку. Тем не менее на долю каждого из них достался контрольный выстрел в правый глаз.

– Выпендривается, сука, – пробормотал Цимбаларь.

Кондакова они застали не в палате, а в больничной столовке, где в свободное от приёма пищи время ходячие пациенты смотрели телевизионные передачи, играли в шашки-шахматы и предавались ожесточённым политическим спорам.

Именно по полемическому задору выздоравливающих можно было легко отличить от тяжелобольных. Тех волновали не мировые проблемы и не судьбы страны, а исключительно состояние собственной пищеварительной и мочевыводящей системы.

Кондаков, слегка осунувшийся, но по-прежнему энергичный, играл с каким-то недорослем в «Чапаева», то есть щелчками посылал свои шашки в стан врага, дабы нанести ему невосполнимые потери.

Увидев входящих коллег, насильно облачённых в белые халаты, он вскочил и распростёр объятия.

– Ну слава те господи! Все живы… А говорили, что бандитская собака откусила Ване половину задницы.

– Нет, это я ей полхвоста откусил, – возразил разобиженный Ваня. – Кстати, какому такому господу ты сейчас возносил хвалу?

– Обыкновенному… – Несколько озадаченный Кондаков опустил руки. – Иисусу Христу… А что такое? Опять антирелигиозной компанией запахло?

– Нет, дело в другом. Просто мы приняли иудейскую веру и с сегодняшнего дня должны славить исключительно бога Яхве. Перед сном и рано утром.

– Ты, случайно, не свихнулся? – Кондаков подозрительно прищурился. – С некоторыми заложниками такое случается.

– Я в сто раз здоровее тебя! – Ваня с вызывающим видом подбоченился. – Лучше глянь, что висит на шее у нашей красавицы.

Напялив очки, Кондаков стал рассматривать амулет, конфессиональная принадлежность которого не вызывала сомнений.

– Семисвечники, шестиконечные звёзды, – бормотал он. – Ну это понятно. А как же вы…

– Не беспокойтесь, Пётр Фомич, – прервала его Людочка. – Обрезание мы не делали, в микву [1] не окунались и ни единого слова Торы до сих пор не выучили. Ваня, как всегда, преувеличивает… Зато вещь, которую вы сейчас созерцаете, действительно является иудейским амулетом – мезузой.

– Медузой? – не расслышал Кондаков.

– Нет, мезузой. – Людочка заправила амулет под кофточку. – По-нашему оберег. Она должна защитить нас от зловредного влияния бетила.

– Кое-кому эта медуза-мезуза уже помогла, – сообщил Цимбаларь, доигрывающий за Кондакова партию в «Чапаева». – Теперь будем носить её по очереди.

– Петру Фомичу мезуза пока без надобности, – сказала Людочка. – На тот срок, что он остаётся в больнице, ему ничего не грозит.

– Кроме заражения СПИДом при переливании крови, – ляпнул Ваня, так и не простивший коллеге его шуточку насчёт собаки.

– Давайте зайдем в палату, – предложила Людочка. – Хочу обсудить с вами кое-какие идеи, недавно возникшие у меня. Мнение Петра Фомича важно в особенности.

В палате была только одна койка и один стул, поэтому Ване, отказавшемуся присесть на больничное судно, пришлось разместиться на тумбочке.

Цимбаларь, заметив в Людочкиных руках томик избранных произведений поэта Уздечкина, поинтересовался:

– Так это, значит, и есть твои важные документы?

– Вот именно! – ответила Людочка, оживлённая как никогда. – И сейчас вы все в этом убедитесь… Прошлой ночью мне что-то не спалось, и я вновь перелистала эту книгу. Больше всего меня заинтересовали лирические стихи.

– Ничего удивительного, – ехидно усмехнулся Цимбаларь, но под строгим взглядом товарищей сразу приумолк.

– Скажу прямо, творчество Уздечкина заинтересовало меня не как ценительницу истинной поэзии, тем более что ею там и не пахнет, а как криминалиста-аналитика, – продолжала Людочка. – Сразу бросалось в глаза, что стихи, посвящённые некой Сонечке, которую мы прежде отождествляли с Софьей Валериановной Уздечкиной, резко выделяются на фоне остальных произведений, очень и очень серых. В них ощущалась искренность, душевный подъем, истинное чувство. Если учесть, что эти стихи были написаны в последние годы жизни поэта, невольно напрашивался вопрос: что стало причиной столь позднего творческого взлета? Неужто Уздечкина вдохновляла жена? Пётр Фомич, вы здесь единственный, кто лично знался с этой особой. Каково ваше мнение?