– Я боюсь, – тихо произнесла она.

– Я понимаю, – ласково сказал Бенедикт. Его глаза не отрываясь смотрели на нее, и Гарриет почувствовала такое облегчение, которого не испытывала с тех пор, как узнала, что выдержала экзамены в университет и ее взяли на первый курс.

Поняв, что все еще сжимает в руках чашку, Гарриет поставила ее на столик, подняла голову и впервые улыбнулась ему.

– Обещаю, что вы перестанете бояться, – он сказал это совершенно нейтральным тоном, но Гарриет почему-то стало жарко.

– Когда же… когда же мы сможем снова встретиться? – робко спросила она.

– Когда вам будет угодно, – ответил он, и Гарриет поняла, что теперь в ее жизни что-то точно изменится.

***

В комнате было слишком светло, ее снова начали мучить сомнения, и до одури хотелось кофе. Бенедикт сидел напротив нее, на этот раз в легком вязаном свитере и джинсах, и выглядел… Гарриет мысленно чертыхнулась. Более эротичного зрелища она не видела никогда. Не то чтобы она разбиралась в эротичных зрелищах. Но сейчас, глядя, как его пальцы очищают апельсин… Гарриет сглотнула. Он будет к ней прикасаться?

Она здесь для того, чтобы он к ней прикасался.

Это было невыносимо.

Разобравшись с апельсином и совершенно по-детски облизав пальцы, Бенедикт протянул ей пару долек. На них блестели бледно-желтые капли.

Невольно улыбнувшись, Гарриет протянула руку и взяла их, тут же перепачкавшись липким соком; затолкав весь кусок в рот целиком, она проглотила его, едва прожевав.

Боже, какая нелепость.

Он смотрел на нее неотрывно, но это был не пристальный взгляд, которым смотрят, когда хотят оценить или узнать о тебе что-то, что ты хотел бы скрыть. Это был взгляд человека… Гарриет поразилась – казалось, что этот взгляд спрашивает разрешения – на то, чтобы просто смотреть?..

Ласкать.

Это то, на что он спрашивает разрешения.

Не брать. Не трахать. Ласкать.

У Гарриет закружилась голова.

Ну, давай же.

– Когда я учился в школе, – неожиданно заговорил Бенедикт, – я украл на кухне три килограмма апельсинов и съел их за одну ночь.

Гарриет потрясенно взглянула на него.

– Дома мне запрещали их есть, – вздохнул Бенедикт, – потому что у меня была аллергия. Так меня и поймали: к тому времени, как повара хватились пропажи, у меня одного были отвратительные красные волдыри по всему телу.

Гарриет рассмеялась, представив себе маленького Бенедикта, в одиночку уминающего апельсины под одеялом.

– И это лишний раз подтверждает тот факт, – задумчиво продолжал он, – что даже самое сильное удовольствие может обернуться против тебя, если ты не умеешь с ним правильно обращаться.

Гарриет кивнула. Она пыталась сохранять спокойствие, но делать это было все труднее. Слово «удовольствие» прокатилось по позвоночнику вверх и растаяло в районе шеи.

– Впрочем, здесь все очень просто, – донесся до нее его низкий голос. – Могу поделиться секретом.

Гарриет закрыла глаза. Желание покалывало в кончиках пальцев, смешиваясь со страхом, как вода со льдом. Почему он медлит?..

– Гарриет, правило номер один – когда он успел оказаться у нее за спиной? – доверие к партнеру, – он стоял позади ее кресла, опершись руками на спинку по обе стороны от нее, и его дыхание слегка щекотало ей макушку.

– Правило номер два – нет никаких правил, – сказал он, склоняясь к ее плечу и касаясь его губами.

Гарриет никогда в жизни не думала, что это может быть так хорошо.

Стыдливые кадры с Мэтью, нервно дергающим пуговицы ее блузки, другой рукой елозящим по столу компьютерной мышкой, съежились, скомкались и пропали, как это бывает, когда в кино хотят показать погибшую пленку.

Губы Бенедикта нежно исследовали ее шею, не торопясь, с наслаждением.

Кто-то включил электричество внутри нее, и, определенно, этот кто-то знал, что делает.

Гарриет замерла.

От его тела исходило равномерное тепло, и почти выветрившийся аромат апельсинов смешивался с другим – свежим и острым запахом лемонграсса.

Боже, не останавливайся.

Его рука легким движением прошлась по ее волосам и, отодвинув их, легла на спину между лопаток. Казалось, он прислушивается к ее телу, пытаясь понять, чего же оно хочет.

Тебя.

Оно хочет тебя.

Прямо сейчас.

Бенедикт не двигался. Мгновение спустя ладонь его второй руки коснулась ее шеи и, мягко сжав ее, спустилась вниз, едва задев один из напряженных сосков.

Гарриет застонала.

Его руки держали ее легко, непринужденно и нежно. Спокойные и добрые, они обещали, подбадривали, спрашивали.