Два разумных, чья запредельная боль и стала "последней каплей" для осознания себя, кристаллом-библиотекарем.

****

Сон, всемогущий и всемилостивейший, злейший и спасительнейший, злой Гипнос и сладкий Морфей.

Только во сне мы летаем, не ведая крыльев; плаваем, не зная жабр; горим в огне, совершаем открытия и мечемся в кошмаре.

Мы пробуждаемся освеженными.

Мы волочим ноги, проиграв схватку с ужасами.

Мы тащим в стирку мокрое от пота постельное бельё.

А сон, делает нам ручкой, точно зная, что никуда мы от него не денемся.

За все время, что я был наемником и раньше, когда моя трудовая карьера только начиналась, я искал своего предела - сколько можно не спать.

И нашел, когда от боли мог только выть и кататься по прохладному полу, радуясь, что этого никто не видит.

Мой предел - пять суток, без медикаментов.

В конце пятых жизнь превратилась в черно-белое кино с ежесекундными лакунами.

И я научился спать сидя, привалившись горящей спиной к холодной, бетонной стене.

И восхищенно-удивленный вопль, с соседней кровати: "Он же спит сидя!"

Вновь и вновь переживая события тех лет в странном сне, сочном и расстраивающе-реальном, по своей сути, я выздоравливал.

Я отпускал друзей, у кого-то прося прощения, а кому-то легкомысленно махая рукой на прощанье.

Подмигивал врагам, осознавая, что они делали мою жизнь намного ярче и враги исчезали, скрежеща зубами.

Моя рабыня только качала головой и тяжело вздыхала, испуганно прижимаясь к стене всеопустошающегося хранилища моих личных воспоминаний, сожалений, комплексов и надежд.

У меня большое сердце.

У меня, просто неприличное терпение.

У меня "мусорка воспоминаний" в голове.

А теперь лишь эхо летает где-то там, высоко.

Вытащив на гора все, чистое и грязное, принялся сортировать на две кучки "Надь" "и На не Надь".

"Надь", к вящей радости Йари, оказалась просто поразительно огромадной кучей.

Почесав ухо, принялся сортировать по второму разу.

По ощущениям - куча стала даже еще больше!

Пока раздумывал о начале третьего перекладывания, рабыня плюнула и стала запихивать все обратно, старательно обходя кучку "И на не надь", боясь вступить "не в г, так в партию".

Г растекалось, не желая расставаться с таким теплым местечком, как моя голова.

Разделяясь на вонючие струйки-щупальца, оно подтягивало свое мусорное тело, грозясь вновь занять место там, откуда я его выбросил с такой радостью.

Йари дважды прижигала гнойные, смердящие отростки.

В третий раз, ей пришел на помощь "некто со стороны".

Впрочем, знаю я, кто этот "некто".

Ромм Мощенщик.

В четыре руки и два дара эти "огненные" беспредельщики выжгли все, до чего дотянулись.

И я пришел в себя.

Не обычное состояние.

Так бывает, когда ты пяток лет вскидывался в шесть утра, потому что на работе надо быть в семь.

А теперь, у тебя отпуск.

Потрясающе.

Я даже от души чихнул и почесал нос, радуясь этому простому звону в голове, от сладкого "а-а-апчхи-и-и!"

Вздохнул и осторожно открыл глаза, ведь, как учит нас народная мудрость: "Если у вас ничего не болит, значит, вы и не живете!"

Знаете...

Врет народная мудрость!

Жить вы начинаете только тогда, когда ничего не болит!

Сладко потянувшись еще раз, прислушался к тараканам в своей голове.

Вроде не бегают.

По крайней мере, топота лапок не слышно.

Хорошо!

Легкое головокружение и подкатывающая к горлу тошнота, как последствие выхода из прыжка и мир запрыгал огоньками разноцветных искр.

Над одеялом кружились зеленые и красные, бардовые и коричневые. От стен "разило" золотистыми и карамельными.

От появившейся голограммы Сти - синими и серебристыми.

– Доброе утро!
– Без малейшего напряжения в голосе, от всей души, поприветствовала меня хозяйка корабля.
– Как самочувствие?

– Неожиданно!
– Подмигнул я, в ответ.
– Неожиданно - превосходно!

– Я сообщу капитану.
– Сти исчезла, деликатно оставляя меня одного, чтобы я смог одеться.

Странная такая, можно подумать она не видела меня голышом...

Или это на нее так влияет Ромм, с его характером "советского человека"?!

Из одежды, в палате, нашлась больничная пижама и имперский камуфляж, видимо притараканенный из моего бота давным-давно, таким он выглядел помятым и пыльным.