В камине уже пылал огонь, и его свет ярким полукругом озарял комнату. Клэр села на диван и погасила настольную лампу. Света от огня было вполне достаточно; в тени она как будто искала убежища. Линкольн сел рядом, на некотором, вполне комфортном расстоянии. Нейтральная позиция — то ли друг, то ли любовник, то ли просто знакомый.

— Как дела у Ноя? — наконец спросил он, сохраняя нейтральность даже в разговоре.

— Долго злился, а потом лег спать. В некотором роде ему хочется быть жертвой, хочется чувствовать себя так, будто весь мир против него. И я не могу заставить его думать по-другому. — Она вздохнула и прикрыла глаза ладонью. — Девять месяцев он пилил меня за то, что я, злодейка, силой заставила его переехать сюда. А сегодня, когда я сказала, что подумываю о возвращении в Балтимор, он просто взорвался. Обвинил в том, что я не считаюсь с ним и его желаниями. Что бы я ни делала, я все равно неправа. Не могу угодить ему.

— Тогда тебе остается только угождать самой себе.

— Слишком уж эгоистично.

— Разве?

— Приходится сделать вывод, что я все-таки не лучшая мать.

— Я вижу, как ты стараешься, Клэр. Точно так же, как и другие родители. — Он замолчал и тоже вздохнул. — А теперь и я создаю тебе дополнительные трудности, усложняю тебе жизнь, и как раз в тот момент, когда тебе это меньше всего нужно. Но, Клэр, пойми, для меня другого времени не будет. Я должен сказать тебе это, прежде чем ты примешь решение. Прежде чем покинешь Транквиль. Прежде чем станет слишком поздно вообще что-то говорить, — тихо добавил он.

Наконец Клэр взглянула на него. Линкольн сидел, опустив глаза, устало подперев голову рукой.

— Я не собираюсь обвинять тебя в том, что ты хочешь уехать, — продолжил он. — Этот город не слишком приветлив, долго привыкает к чужакам и далеко не всем доверяет. Но по-настоящему злобных людей — единицы. В большинстве своем наши жители такие же люди, как везде. Некоторые из них невероятно великодушны. Таких еще поискать… — Его голос стих, будто бы его красноречие иссякло.

Воцарилось молчание.

— Ты опять говоришь от лица всех горожан, Линкольн? Или от себя?

Он покачал головой.

— Я говорю что-то не то. Хотел сказать кое-что, но снова пустился в бесплодные рассуждения. Я очень много думаю о тебе, Клэр. Да что там говорить, я думаю о тебе постоянно. Я не знаю, что мне с этим делать, со мной такое впервые. Я стал витать в облаках.

Она улыбнулась. Он всегда представлялся ей этаким суровым янки, немногословным и практичным. Мужчиной, который обеими ногами стоит на земле и никогда не витает в облаках.

Он поднялся и рассеянно остановился у камина.

— Я приехал, чтобы сказать тебе именно это. Знаю, что у нас есть сложности. Прежде всего Дорин. А еще у меня совершенно нет опыта отцовства. Но уверяю тебя, у меня полно терпения, когда дело касается важного. — Он откашлялся. — Не надо провожать меня.

Когда она вышла в прихожую, Линкольн уже подошел к вешалке, собираясь достать свою куртку. Клэр положила руку ему на плечо, и он обернулся. Куртка соскользнула с вешалки и упала на пол.

— Вернись, давай посидим еще немного. — Эта просьба, произнесенная шепотом, и улыбка на ее губах были тем самым приглашением, которого он ждал.

Линкольн коснулся ее лица, погладил по щеке. Она уже забыла, каково это — чувствовать прикосновение мужской руки. Ощущение всколыхнуло в ней такую острую и неожиданную жажду, что, закрыв глаза, она издала стон. Еще один стон вырвался, когда Линкольн поцеловал ее и их тела соприкоснулись.

Они целовались по пути в гостиную и даже не заметили, как оказались на диване. Одно из поленьев рассыпалось в камине, взметнув удивительно яркое облако искр и всполохов. «Из выдержанного дерева и костер жарче». Жар собственного костра пожирал Клэр, спаляя дотла любые попытки сопротивления. Они лежали на диване, прижавшись друг к другу, гладя, ощупывая, исследуя друг друга. Высвободив рубашку из его брюк, Клэр подсунула под нее руку и провела по широкой спине Линкольна. Его кожа оказалась на удивление прохладной, как будто весь жар он отдал своим поцелуям, которыми покрывал ее лицо и шею. Она расстегнула рубашку и вдохнула запах его тела. За то время, что они были знакомы, она порой улавливала этот аромат, он каким-то образом отпечатался в ее памяти и сейчас казался одновременно и знакомым, и возбуждающим.

— Если нужно остановиться, — пробормотал он, — то лучше сделать это сейчас.

— Я не хочу останавливаться.

— Я не готов… то есть, я хочу сказать, я не подготовился…

— Ну и ладно. Хорошо, — сказал ее собственный голос, хотя Клэр и сама не знала, хорошо ли, она просто-напросто жаждала его прикосновений.

— Ной, — вспомнил он. — Что, если Ной проснется…

Только тогда она открыла глаза и увидела прямо над собой его лицо. Она впервые видела его таким — черты, озаренные отблесками огня, и взгляд, полный желания.

— Наверху, — пробормотала она. — Моя спальня.

Его губы медленно расплылись в улыбке.

— А замок на двери есть?

В ту ночь они занимались любовью три раза. Сначала безумное столкновение тел, сплетение конечностей и содрогание от внутреннего взрыва. Потом медленное совокупление любовников, не сводящих друг с друга глаз, знающих друг друга на ощупь и по запаху.

А в третий раз они занимались любовью на прощание.

Проснувшись еще до рассвета, они уже привычно потянулись друг к другу в темноте. Слова были не нужны; их тела, объятые новой общей гармонией, скользнули друг к другу, словно две половинки, стремящиеся слиться в единое целое. Когда Линкольн беззвучно опустошился в нее, казалось, будто пролились слезы — одновременно и счастливые, и горькие. Счастливые — потому что он нашел ее. А горькие — оттого, что им предстоит столкнуться с печалями. С яростью Дорин. С сопротивлением Ноя. С горожанами, которые могут так и не принять ее.