Шрифт:
— Это менингиома?
— Ничего похожего.
— Тогда что же?
В его голосе она почувствовала нотки восторга.
— Это невероятно, вы должны сами на это посмотреть.
Ферн Корнуоллис увидела приветственный транспарант под потолком спортивного зала и вздохнула.
«Старшая школа Нокс — лучшее всех!!!»
Надо же, ученики так старались, готовили этот транспарант, карабкались по высоченным лестницам, чтобы закрепить его на балках, но даже не удосужились проверить грамматику. Позор для школы, учителей и для самой Ферн, но снимать растяжку и исправлять ошибку слишком хлопотно. Впрочем, когда выключат свет, начнет грохотать музыка, и воздух наполнится парами подростковых гормонов, вряд ли кто заметит этот ляп.
— Вечером обещали снегопад, — сообщил Линкольн. — Как думаешь, может, стоит отменить мероприятие?
«Кстати, о гормонах». Ферн обернулась, и у нее внутри все задрожало — так случалось каждый раз, когда она видела его. Удивительно, но он не замечал ее тоскующего взгляда. Мужчины так слепы!
— Мы уже два раза переносили праздник, — возразила она. — Детям нужна какая-то отдушина, чтобы пережить этот ужасный месяц.
— Говорят, выпадет до ста пятидесяти миллиметров осадков, к полуночи снег усилится.
— К тому времени бал уже закончится. Они все разойдутся по домам.
Линкольн кивнул, с явным беспокойством оглядывая спортзал, который украсили бело-голубыми лентами и серебристыми воздушными шарами. Холодные краски зимы. Группка девчонок — почему вся работа вечно достается девочкам? — накрывала столы, устанавливала чашу для смешивания пунша и подносы с печеньем, раскладывала одноразовые тарелки и салфетки. В дальнем углу лохматый парень настраивал аппаратуру, и усилитель периодически исторгал мерзкие звуки, от которых закладывало уши.
— Пожалуйста, убавь звук! — крикнула Ферн, прикладывая руку ко лбу. — С этими детьми я вконец оглохну.
— Может, это и к лучшему, они ведь такую ужасную музыку слушают.
— Да, городской рэп в наших лесах. Такими движениями только опавшие листья раскидывать.
— Известно, сколько народу придет сегодня?
— На первый праздник в этом учебном году? Полагаю, полный зал. Четыре класса, минус тридцать восемь потенциальных смутьянов, которых не допустили.
— Их уже так много?
— Я провожу упреждающую политику, Линкольн. Один проступок — и тебя отстраняют от учебы на неделю. И даже не пускают на территорию школы.
— Ну, это существенно облегчит мою задачу. В ночную смену я сегодня поставил и Долана, и Пита Спаркса, так что по крайней мере двое будут все время присматривать за порядком.
Оглушительный грохот подноса заставил их обернуться — на полу валялось рассыпанное печенье. Светловолосая девочка с ужасом посмотрела под ноги. Потом развернулась и обрушила свой гнев на стоявшую рядом темноволосую подружку.
— Ты поставила мне подножку.
— Да нет, что ты.
— Ты весь день меня толкаешь!
— Послушай, Донна, не надо валить на меня, если у тебя самой ноги заплетаются!
— Хватит! — вмешалась Ферн. — Поднимайте все с пола, иначе обе будете наказаны!
К директрисе повернулись два злобных лица.
— Но, мисс Корнуоллис, она… — почти в один голос сказали девочки.
— Вы слышали, что я сказала?
Девочки обменялись ядовитыми взглядами, и Донна пулей вылетела из спортзала.
— Вот что у нас творится, — вздохнула Ферн. — Вот с чем мне приходится иметь дело. — Она подняла голову и посмотрела на высокие окна спортзала. Дневной свет угасал.
На улице закружились первые снежинки.
Сумерки были тем временем суток, которого она боялась больше всего. С наступлением темноты страхи Дорин Келли рвались наружу, словно джинны из закупоренных кувшинов. При свете дня в ней еще теплилась надежда, хотя и тонкая, как паутинка, но Дорин вполне могла мечтать о том, что она снова молода, очаровательна и соблазнительна, и Линкольн вернется к ней, как бывало уже не раз. Но непременным условием его возвращения была трезвость. О, как же она старалась не срываться! Она снова и снова пыталась убедить Линкольна в том, что на этот раз она завязала окончательно. Но потом снова появлялась знакомая жажда, похожая на першение и зуд в горле, и она снова сворачивала на скользкую дорожку, снова чувствовала вкус кофейного бренди на языке, а потом уже неслась по наклонной, не в силах остановить падение. Но больнее всего было не сознание собственного малодушия или потери человеческого достоинства. Больнее всего видеть отвращение в глазах Линкольна.
«Вернись ко мне. Я все еще твоя жена, и ты обещал любить меня и заботиться обо мне. Вернись же, вернись ко мне снова!»
За окном мерк серый дневной свет, и вместе с ним угасали надежды, которые она лелеяла весь день. Надежды ложные и несбыточные — в минуты просветления она это отчетливо понимала. С наступлением ночи к ней возвращалась ясность мысли.
И отчаяние.
Она села за кухонный стол и налила первую рюмку. Как только кофейный бренди обжег желудок, Дорин почувствовала тепло, растекающееся по венам, приносящее блаженное отупение. Она налила еще рюмку — и вот уже онемели губы, лицо. И притупились страхи.