— Если вам дадут аудиенцию, — поинтересовался Таргутай, — что вы скажете?

Я страшилась именно этого вопроса, при всей его неизбежности.

— Простите, господин, но это только для ушей Хана. Нужно обсудить отношения между Пятым легионом и Администратумом.

Есугэй проницательно взглянул на меня.

— А что вы скажете, если я прямо сейчас залезу вам в мысли и найду ответ там? Не думайте, что вы закрыты от меня.

Я застыла. Несомненно, грозовой пророк мог совершить то, о чем говорил.

— Попытаюсь остановить вас, если смогу, — ответила я.

— Хорошо, — Таргутай снова кивнул. — Если что, не волнуйтесь, не буду так делать.

Он снова улыбнулся мне, и, совершенно неожиданно, я понемногу начала расслабляться. Странное дело, учитывая, что надо мной возвышалась бронированная, генетически усовершенствованная, психически одаренная машина для убийств.

«Удивительно плохо говорит на готике. В этом причина их неудовлетворительного общения с центром? Ожидался талант к языкам; возможно, стоит пересмотреть».

— Меня восхищают упорные, генерал Раваллион, — продолжил Есугэй. — Вы настойчиво старались отыскать меня здесь. С самого начала вы действовали напористо.

Что это значит? Не ожидала, что грозовой пророк будет изучать меня. Но, подумав так, я тут же выругала себя: ты что же, действительно считала их дикарями?

— Мы знаем вас, — говорил дальше Таргутай. — Нам нравится то, что мы видим в вас. Но мне интересно, как много вы знаете о нас? Понимаете ли, во что ввязались, заимев дела с Белыми Шрамами?

В его улыбке впервые мелькнуло нечто, похожее на угрозу.

— Нет, — сказала я. — Но я могу научиться.

— Возможно.

Отвернувшись, Есугэй окинул взглядом закопченные окрестности. Он молчал, я почти не осмеливалась дышать. Мы стояли рядом, скованные безмолвием, под несущимися в вышине облаками.

Так прошло немало времени, прежде чем Таргутай заговорил вновь.

— Некоторые проблемы сложны, большинство — нет, — произнес он. — Хан дает немного аудиенций. Почему? Мало кто просит.

Он повернулся обратно ко мне.

— Посмотрим, что я смогу сделать. Не покидайте Улланор. Будут хорошие вести — найду способ связаться с вами.

— Спасибо вам, — сказала я, пытаясь скрыть облегчение.

Грозовой пророк почти снисходительно взглянул на меня.

— Еще рано благодарить, — возразил он. — Я же только сказал, что попробую.

В его золотых глазах отплясывали искорки глубокого яростного веселья.

— Говорят, что он неуловимый. Вы часто будете слышать такое. Но внемлите: он не неуловимый, он всегда в центре. Где он — там центр. Будет казаться, что он разорвал круг, отошел к самому краю, но в самый последний момент вы увидите, что мир явился туда за ним, а он ждал этого с самого начала. Понимаете меня?

Я встретила его взгляд.

— Нет, хан Таргутай Есугэй из задын арга, — ответила я, придерживаясь правила о честности и надеясь, что не перепутала титулы. — Но я могу научиться.

Тогда мне было шестнадцать лет. Но чогорийских лет, а они коротки. Родись я на Терре, мне было бы двенадцать.

Иногда мне думается, что наш мир вынуждает нас вырастать поспешнее: времена года стремительно теснят друг друга, и мы быстро учимся выживать. На высоком Алтаке погода очень неустойчива, мороз внезапно сменяется палящим солнцем, и поэтому тебе нужны проворные ноги. Ты должен понимать, как охотиться, как находить пищу, как отыскивать или строить укрытия. Обязан разбираться в запутанных, изменчивых взаимоотношениях множества кланов и народов.

Но, возможно, мы росли недостаточно быстро. После того как Повелитель Человечества явился пред нами, мы обнаружили, что сильны своей воинской наукой, основанной на скорости и мастерстве бойца. Тогда нам не хватило терпения поразмыслить о наших слабостях. На них указали нам другие, и к тому времени уже поздно было что-то менять.

До Его прилета я не ведал, что есть другие планеты, населенные другими людьми с другими обычаями и нравами. Я знал лишь одно небо и одну землю, и оба они казались мне бесконечными и вечными. Теперь, когда я видел другие земли и выступал на войну под диковинными небесами, мне часто вспоминается Чогорис. Он умалился в моем воображении, но стал еще более драгоценным. Я хочу вернуться туда. Мне неизвестно, будет ли это когда-нибудь возможно.

Минуло больше века с тех пор, как я был ребенком. Мне стоило проявить большую мудрость, отказаться от воспоминаний, но никому не дано отрешиться от своего детства. Оно вечно остается с нами, шепчет нам, напоминает о путях, что мы избрали.

Мне следует быть мудрее и не слушать, но я поступаю наоборот. Кто же не внемлет голосу своей памяти?

Тогда я был одинок. Удалился на хребет Улаава, где бродил по горным тропам. Вершины там невысоки, не то, что на Фенрисе или Квавалоне. Они не так величественны, как Хум-Карта, где много лет спустя возвели нашу крепость-монастырь. Улаав — древняя гряда, источенная за тысячелетия ветрами, что дуют над Алтаком. Летом всадник может взобраться на ее пики, не покидая седла; зимой лишь беркуты и духи выдерживают ее лютый мороз.