— Ты невозможная, — бормочет он, хотя в голосе слышится смех.

Он проходит дальше в комнату, а затем практически убивает меня, когда садится в одно из низких кресел. Раскинувшееся тело, широкие, вытянутые бедра напряжены, словно для того, чтобы усадить меня на колени... это слишком.

Я хочу оседлать его и языком проложить путь от впадинки на шее до кончика члена.

Габриэль смотрит так, будто знает, о чем я думаю, и воздух сгущается. Мы многое оставили невысказанным. Теперь я вспоминаю его губы, удивительно мягкие, но сильные.

Глядя, как он опускает веки, я задаюсь вопросом, о чем он думает. Но мужчина не двигается. Напряжение скользит по его телу и змеится по комнате. Я чувствую его в горле и вдоль спины. Мы снова закрываемся, отступаем.

Не прерывая зрительного контакта, медленно стягиваю туфли и ставлю их на пол.

— Я откровенна, — говорю ему. — Смотрю на тебя такого и хочу глазеть вечность.

Он фыркает и качает головой, опершись виском на костяшки пальцев.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «такого»?

— Раздетого.

Габриэль напрягается. И это прекрасно сказывается на его груди. Я пытаюсь сосредоточиться на его лице, в основном для поддержания некоторого подобия приличий.

— Ты думаешь, что я сейчас раздет? — тихо спрашивает он.

— Это начало. — Я тянусь к сумке с фотоаппаратом. — Позволишь тебя сфотографировать?

Если камера разделит нас, станет безопасней. Это даст возможность каждому спрятаться, пока нам комфортно друг с другом.

— Ты серьезно?

— Звучит, будто ты удивлен. — Поднимая камеру, сажусь на диван напротив. — Не говори, что прежде никто не просил сделать твое фото.

— Просили. Я никогда не видел смысла. — Он пожимает плечами. — Я не история.

Ты — моя история. И всегда ею был.

— Это только для меня, — вместо этого говорю я. — Ни для кого больше.

Проницательным взглядом он пригвождает меня к месту.

— Зачем тебе это?

Чтобы я смогла сохранить кусочек тебя навсегда.

— Фотографии запечатлевают моменты времени. Я хочу сохранить этот, когда ты, наконец, позволяешь мне увидеть частичку себя, скрытую под одеждой.

Он раздувает ноздри на вдохе и медленно выдыхает. А потом хрипло произносит:

— Фотографируй.

Так я и делаю, пробуя разные ракурсы. Теплый свет лампы освещает плоскости и впадины его тела. Он сидит неподвижно, как король, развалившись на троне, исполняя мою маленькую прихоть.

Габриэлю это не нравится, мускулы дергаются с каждым щелчком затвора. Однако он не останавливает меня, просто смотрит, как я работаю.

Этого мужчину легко снимать. Камера его любит. Более того, у меня есть уважительная причина смотреть на него, сколько душе угодно.

— Чувствую себя ушлепком, — ворчит он.

— Кем?

Румянец заливает его щеки.

— Придурком. Идиотом. Позером. Делай фото.

Я смеюсь.

— Такой чувствительный.

— Попробуй оказаться по другую сторону этой штуки. — Подбородком он указывает на камеру.

— Не буду извиняться, — говорю я. — Ты красивый, Габриэль.

Он мрачнеет.

— Это оболочка. Ничего общего с тем, что внутри.

Я сжимаю пальцы на гладких краях камеры.

— Думаешь, я тебя не вижу?

Габриэль просто смотрит своими голубыми глазами, поразительными и напряженными под темными бровями. Я никогда не видела столько силы в лице мужчины, его черты сплошная твердость и решительность.

Поднимаю камеру, снимая, пока говорю.

— У тебя крупный ястребиный нос.

Он заметно вздрагивает, и я понимаю, что задела его за живое. Однако не останавливаюсь.

— Горбинка немного смещена в сторону. Я всегда думала, она у тебя из-за поломанного в какой-то момент носа.

Делаю еще снимок, отмечая, что его брови удивленно поднимаются.

— Мне было пятнадцать, — произносит он. — Трое мальчишек набросились, когда я возвращался в комнату.

Мое сердце ускоряется.

— Упрямый нос. Ты принимаешь удар за ударом, но никогда не отступаешь. Бьюсь об заклад, ты не позволил этим парням сломить себя.

— Я не покорился, — шепчет он. — Поэтому они сломали мне нос.

Делаю еще снимок, фокусируясь на его глазах. Они потрясающие, в зависимости от настроения могут показаться холодным льдом или Карибским морем. Сейчас они горят синим пламенем.