— Вот черт, — усмехнулся топ-менеджер. — Самому надо было делать, а я помощнице поручил. Она, знаете ли, большая поклонница детективных романов Устины Татьяновой. Не принял я вас в серьез, а зря. А Чайкин… он узнал лишнее и принялся меня шантажировать, так что иного выхода не было, — спокойно заявил Еремей Маркианович. Он даже не пытался ничего возражать, лишь добавил: — слишком много знаете. Простите, но придется и вас...

— Да ладно вам. Маловато знаю, но кое-что действительно известно. Вы убили Чайкина и посадили напротив теплого камина, чтобы труп начал быстро разлагаться, а соседи, обеспокоенные характерным запахом, нашли тело. Только все пошло наперекосяк. Труп стал мумифицироваться, а соседи вообще ничего не заметили. Тогда вы придумали пустить меня по следу, полагая, что именно с этого коттеджа, как наиболее близкого к Петербургу, я и начну. Найду труп, а вы вроде как вообще ни при чем. Только я нашел это тело намного позже, когда проверил множество пустых адресов и никчемных данных. В результате, лишь сегодня… ну, вы знаете. Так что у вас проблемы. Сколько сейчас с вами вооруженных телохранителей? Двое, ну и водитель, да? А теперь посмотрите туда. Видите тех двух громил? Эти люди меня прикрывают. На парковке еще микроавтобус с вооруженными профессионалами. Они нас внимательно слушали все это время, и вели запись, как это бывает в подобных случаях. Мой смартфон настроен так, что очень хорошо передает внешние голоса и диалоги.

— Вы блефуете, причем очень неумело.

— Как хотите. Тогда внимательно смотрим на наших друзей, — я взял смартфон и сказал: Борис Викторович, пожалуйста, прошу вас, уговорите ваших сотрудников в кафе жестами поприветствовать нас.

В этот момент двое туго накачанных мужиков за дальним столиком повернулись в нашу сторону, фальшиво изобразили улыбки и приветливо помахали нам руками. Рогинский ничего не сказал, лишь молча посмотрел на меня.

— Имеется альтернатива, — сказал я. — Вы вызываете телохранителей, и здесь происходит отвратительная сцена в стиле девяностых годов. В противном случае мы закрываем контракт как полностью выполненный, Чайкина-то я нашел. Вы прямо сейчас переводите оговоренную сумму, и мы расстаемся навсегда. У вас же заготовлен запасной выход на случай обстоятельств непреодолимой силы? Наверняка что-то есть, ведь форс-мажор дело неуправляемое...

После всего увиденного и услышанного, мне просто необходимо было срочно выговориться. Например, поговорить со Стеллой. Как-никак одно дело делаем. Позвонил, Стелла долго не отзывалась, но, наконец, ответила. Как-то странно прореагировала на просьбу о встрече со мной, я настаивал, в результате договорились назавтра. Только с условием, что приеду не раньше полуночи, в двадцать четыре часа. Но и не позже. Она там что, с мужиком что ли?

Когда эта полночь уже миновала, приходилось жутко опаздывать, поэтому в качестве извинения я купил по дороге в каком-то круглосуточном магазине букетик алых тюльпанов: это показалось очень элегантным и романтичным, ведь сезон данных цветов уже миновал. На звонок долго никто не отзывался, и я решил было, что подруга моя куда-то отлучилась, поэтому будет лучше подождать ее в квартире. Еще давно, когда мы обменялись ключами, она позволяла так поступать. Настаивала даже. Нечего, мол, перед домом ошиваться, мало ли что соседские бабки подумают.

Когда открыл своими ключами и вошел, Стелла неожиданно оказалась дома. Она неподвижно сидела у окна и молча смотрела в глубину темного двора.

— Опоздал и не извинился! — не повернув головы, буркнула подруга в ответ на мое обычное приветствие. — Не надо включать свет. Кстати, все «жучки» я повыковыривала, камеры удалила, даже у соседей все проверила, так что теперь спокойно можно разговаривать.

— Было много жучков? — пробубнил я, чмокнул ее в щечку и положил рядом букетик тюльпанов. — Это тебе.

Стелла сердито посмотрела на цветы, молча отодвинула в сторону и снова уставилась в окно.

— Пошел в задницу со своими извинениями, — парадоксально отреагировала она, — цветы красные что ли?

Окно давало мало света, и тюльпаны выглядели серыми. В сумерках все мы дальтоники.

— Красные. Что-то не так? — спросил я, уловив незнакомые нотки в настроении своей подруги.

— Все не так! Ненавижу эти тюльпаны. Они мне войну напоминают.

— Какую войну? Я что-то не знаю? Ты воевала что ли? — глупо просил я, вспомнив недавнюю девушку Дизи.

— Не я, — буркнула Стелла.

— А кто? Твои близкие? Реально воевали?

— Отец, дед. Отец Афган прошел, а дед был на такой войне, о которой учебники обычно умалчивают.

— И они что-то рассказал о годах службы? — не отставал я. Мне просто хотелось расшевелить Стеллу. — Да?

— Да. Отец говорил мало, не в его традициях. Дед всю жизнь вообще об этом молчал. До самой смерти. Насколько я знаю, многие ветераны охочи до разговоров и рассказов о ком-то постороннем, но ни один ветеран Афгана не любит распространяться о выпавшем на его долю.

— Почему? — неуместно спросил я.

— Потому что Афган. Отец туда не отдыхать ездил, как ты понял. У деда с ним сложились более доверительные отношения, и с ним он кое-чем поделился, но конкретностей не знаю. Я-то последние лет десять с ними почти не разговаривала, да и раньше теплотой наши общения не блистали. Так вот, как-то раз отец пришел домой весь серый. Долго молчал, а потом немного выпил и вдруг разоткровенничался. Вообще-то он алкоголь на дух не переносит, никогда не пьет, разве что раз в год, рюмку со своими сослуживцами. Был в Кандагаре вместе с двоюродным братом. Мясное, говорил, место. Из всех призванных с отцом людей, выжили только он и его друг. Отец сопровождал своего брата на родину в запаянном цинковом гробу. В одну ночь, после долгих суток без сна, к отцу в пути явился брат, и позвал к себе, отчего машину чуть в кювет не унесло. Было ли это следствием недосыпа и перенапряжения, не знаю. Но однозначно страшно. Каждый год, в день вывода афганских войск, ветераны становятся сами не свои. Для них это особый день, мало кто поймет, мало кто в курсе. Они собираются вместе, если хватает духа, приходят к кому-нибудь домой, где на старом видеомагнитофоне смотрят кассету с однозначным названием «АФГАН». Смотрят минуты полторы, потом уходят из комнаты. Из детства я вынесла одно такое воспоминание. Случайно увиденный кадр, когда зашла к отцу в тот момент. Отец потом рассказал, что я видела. Красный тюльпан. Мучительнейшая казнь, которой афганские моджахеды подвергали пленных советских солдат во время той войны. Пленного, предварительно накачав морфием, подвешивали вниз головой, проводили по коже в определенных местах четыре длинных разреза, и снимали лоскуты кожи от ног до шеи, в итоге выглядело, будто раскрывшийся красный тюльпан. Потом, когда действие наркотика проходило, казнимый умирал в ужасающих муках. Поэтому, прошедшие Афган — страшные люди. Другие люди. За плечами у них опыт десятков жизней, воспоминания сотен обычных людей. За каждым углом чудится жестокость, только не по отношению к себе, а по отношению к близким. Если они конечно еще люди. Бывает, теряется и это. Их невозможно понять тем, кто такого не испытывал, но я, по-моему, немного поняла. Чуть-чуть. Думаю, что поняла. Они видели безобразные вещи, и они убивали. И мой отец тоже убивал. Ненавижу эти тюльпаны.