Теперь дeтектив смотрел на меня через стекло, не отрываясь. Под этим взглядом мне становилось стыдно – отпрыску древнего рода, аристократке и второй наследнице лорда Феррерса, не пристало вести себя как истеричке.

Я мужественно подавила это чувство.

Потом родителям покаюсь, они меня на перевоспитание к Ильзе отправят или гувернантку приставят, а пока – не время.

– Вы упомянули, что угрожали полковнику. Поясните, чем именно.

Мне стало грустно-грустно: а ведь он не издевается. Работа у него такая – копаться в деталях. Вон, и Оливер Дорн сидит себе с видом деловым и сосредоточенным – но никак не возмущенным.

Делать нечего – перетряхнув старушку-память, я извлекла на свет неприглядную сцену,и принялась перечислять, чем я там грозила Арвенгейлу.

Неспешно и неотвратимо в мою голову начала вползать мысль, что, вообще-то, допросы, которые в кино показывают в виде выжимки в несколько минут, полной острых вопросов и умных ответов, в жизни протекают выглядят иначе. Чуть дольше и не столь динамично, что ли?

– Какие отношения у вас были с непосредственным руководителем? – задал следующий вопрос детектив, подтверждая мою скорбную догадку.

х, как хорошо было в мире Ай-6-Джет!

Безлюдно, конечно, немного – но зато и бездопросно.

Детектив без малейшей жалости и колебаний бомбардировал меня вопросами.

Вопросы чередовались, тасовались, повторялись.

Менялись нюансы, сдвигались акценты.

н внезапно выхватывал какую-нибудь маловажную деталь, вцеплялся в нее бульдогом и прессовал меня, пока от моих мозгов пар не начинал валить – они вскипали,и отказывались понимать суть происходящего. Мистер Дорн периодически вмешивался, одергивал Кана, ссылался на какие-то представленные раньше бумаги и доказательствa, и тогда у меня появлялась передышка. Мужчины явно не первый раз встречались, и за почти три месяца следствия успели неплохо изучить друг друга.

Можете ли вы сказать, что с непосредственным руоводителем у вас был конфликт?

Вы утверждаете, что это была попытка убийства?

Были ли у него причины желать вам смерти?

И oпять. И снова. И ещё раз.

Нет, не могу.

Да, утверждаю.

Если и были, мне о таковых не известно.

– Ладно, - заявил детектив через два часа интенсивного коврового вопросометания. – А как вы объясните это?

Я молча потянула к себе предложенный документ.

Четыре листа, прошитые и пронумерованные, внизу каждой страницы – подпись. Моя собственная подпись, с характерным диагональным расположением, со всеми петлями и финальным росчерком.

В ней, на третьей странице, на два абзаца выше моей подписи, черным по белому было указано, что прыжок из портала мирового портала номер девять должен производиться при показаниях, отличных от стандартных. И дальше – подробное описание разночтений.

– Эту инструкцию я не подписывала.

Я молча отодвинула от себя документ.

– То есть, вы утверждаете, что это не ваша подпись?

– Моя. Но этой инструкции я никогда не подписывала. И содержащихся здесь сведений не получала.

– Возможно, вы волновались перед первым прыжком и просто упустили этот момент?

– Детектив, – я почувствовала, как на меня внезапно навалилась вся усталость мира, - я «этот момент» всей шкурой почувствовала. Я одной силой воли удержала себя от прыжка – потому что так требовала инструкция. Если бы мне хотя бы раз об этом сказали… Хоть вскользь! Если бы я просто в разговоре краем уха хоть раз услышала, краем глаза где-то эти слова зацепила – я бы прыгнула тогда. Этого требовали все мои инстинкты, понимаете? И я их преодолела именно потому, что не было ни единого основания подчиниться, потому что доверялa авторитетнoму мнению и руководству старших товарищей.

– Понятно, - детектив невозмутимо подвел итог моему патетическому выступлению. – Хорошо, допустим, всё так и было.

– Всё так и было.

Мне вдруг стало зверски обидно. Потому что… За что?! Вот действительно – за чтo?

Это ийом Кан может сомневаться, а я точно знаю, что всё было так, как я гoворю.

От меня действительно утаили жизненно важную информацию. И мне бы, наверное, надо было оскорбиться. Рассвирепеть. И я, вполне возможно, еще рассвирепею и оскорблюсь.

Но сейчас я испытывала горькую, почти детскую oбиду – за что?

Что я им, Экеою и Лисовцу, сделала?

Детектив проигнорировал мою ремарку.

– Как могла на этом документе появиться ваша подпись?

– Никак не могла. Понимаете, детектив… Происхождение, о отором мне так любили напоминать на щитовой, накладывает обязательства. Даже если забыть о том, что у меня в собственности имущества на солидные суммы и доля в семейных доходах, моя подпись – сама по себе достаточно ценный актив. Привычка разбрасываться ею не глядя может очень дорого обойтись не только мне, но и моей семье. Так что я всегда читаю документы, которые заверяю. Это поддела.