Это всегда ей помогало раньше, помогло и теперь.

Силана заставила себя сделать глубокий вдох, выдох и успокоиться.

Отступать ей все равно было некуда.

Она подошла к стражнику у тяжелых ворот, предъявила письмо-приглашение, и ее пропустили бесплатно, а внутри сразу стало легче.

Над головой смыкался стеклянный купол, горели чародейские огни, освещая песок Арены, и возбужденно переговаривались люди на трибунах — наверное, следующий поединок должен был вот-вот начаться.

Силане не следовало задерживаться — ей нужно было найти распорядителя и показать ему письмо, зарегистрировать свое право на участие в Парной Лиге и в Аукционе, но что-то заставило ее помедлить. Предчувствие, едва уловимое ощущение, что нужно задержаться.

Прозвучал гонг. Тягучий низкий звук отдался в костях и прошелся дрожью вдоль позвоночника.

Когда первый из гладиаторов вышел на арену, публика отозвалась, приветствуя его криками и аплодисментами. Его объявил судья, но Силана не расслышала имя.

Следом на Арену вышел второй боец.

Он был высоким, темноволосым мужчиной лет тридцати. Мощные спину и плечи покрывала татуировка — абстрактный черный рисунок, который в первую секунду показался Силане похожим на пламя.

Он двигался легко и уверенно, этот гладиатор, вскинул руки кулаками вверх, красуясь перед публикой, и усмехнулся почти как мальчишка.

— Рейз! — выкрикнул кто-то из толпы, и этот крик подхватили другие голоса, как ритмичные удары сердца:

Рейз! Рейз! Рейз!

Его любила публика, и эта любовь пропитывала воздух.

У гладиатора — Рейза — было красивое тело. Сильное, гибкое тело бойца.

У него было красивое лицо — мужественное, с правильными чертами.

Но Силану поразило не это.

По-настоящему красивым Рейза делала та уверенность, с которой он вышел на Арену, невидимая сила, которая исходила от него волнами и заставляла воздух искрить. Он был на своем месте — этот гладиатор, он был в своей стихии, и он не боялся. Он выходил на бой с радостью и предвкушением, с сосредоточенной собранностью человека, который уверен в своем мастерстве.

Силана не могла отвести от него взгляда. Ей даже не было за это стыдно — за жажду, выворачивающую, неутолимую жажду и желание вдохнуть этого человека полной грудью.

Иногда на войне, в бесконечные, изматывающие часы ожидания перед атакой, она оглядывалась вокруг и думала — все они сломаны. Она и каждый, кто воевал вместе с ней. Силана смотрела в пустые, выцветшие лица, будто припорошенные пеплом, и видела — за отупляющей усталостью, за решимостью, за редкими улыбками был страх. Глубоко внутри, как невидимая трещина, несмываемое клеймо войны — намертво въевшийся запах гари.

В каждом, кто заставлял себя брать в руки оружие, в каждом, кто находил в себе силы убивать снова, и снова плестись вперед.

Дожить до конца дня, дожить до конца недели. Снова увидеть весну.

Они все были калеками, и они ковыляли к победе, используя оружие, как костыли.

Но этот человек, этот гладиатор Рейз, он был целым. Он не опирался на клинок, он превращал его в продолжение собственной руки.

Силане было больно на него смотреть и невозможно оторваться: как впервые вдохнуть вместо дыма ледяной зимний воздух.

— Рейз! Рейз! Рейз! — бесновалась толпа.

На него смотрели тысячи глаз, а он вдруг повернулся к Силане, как будто почувствовал что-то, отсалютовал шутливо мечом, и женщина рядом вскочила, замахала ему рукой, крича его имя.

Силана боялась пошевелиться. Она чувствовала себя вымазанной в саже с головы до ног, в несмываемой черной копоти. Ей казалось, если бы она дотронулась до этого человека, остался бы грязный отпечаток ладони. Она бы никогда так не поступила.

И все же ей отчаянно захотелось, чтобы в Парной Лиге ее гладиатором стал именно он. Это было трусливое желание, постыдное — присосаться пиявкой к чужим силе и уверенности, найти в них оправдание для себя.

Согласился бы он?

Участвовал ли вообще в Аукционе и хотел ли в Парную Лигу?

И как глупо было: увидеть человека один раз и выбрать его с одного взгляда, с первого вдоха?

Снова гулко ударил гонг, давая сигнал к началу боя.

Силана не могла двинуться — ничего не осталось, только сильная гибкая мужская фигура на арене. Звуки отдалились, и словно само собой под кожей потекло пламя Майенн, алое, как кровь — только протянуть руку и пролить его с кончиков пальцев. Оно не мешало, не угрожало вырваться из под контроля, просто грело теплом.