Ме — есс не поворачиваясь ко мне спиной запрыгнул на коптер, и тот стал разворачиваться.

Есть еще что я хотел бы сказать ему напоследок.

— И да, как-то несерьезно трогать тех, кто не при чем, не находите? Хотите убить меня — убивайте меня, а не других. Вы выглядите слабыми когда так поступаете. Вы же не хотите чтобы все вас считали слабыми?

* * *

— Этот мир сошел с ума. Причем не постепенно, а сразу. Кто — нибудь объяснит мне что происходит? — первое что сказал Танго, когда гости скрылись за склоном горы.

— Ага, чувствую себя такой же дурой, — согласилась Аиша.

Мы с шаманом переглянулись.

— Я расскажу вам все, ну или почти всё, и после этого вы улетите — у нас с Максом есть очень важное дело, — Отоа выжидающе смотрел на них.

Танго кивнул.

И Отоа рассказал. Рассказал о своем пребывании у дроман, о странном свойстве их крови, и о Ритуале. Аише конечно же часть этого была известна, а вот Танго слушал с широко открытыми глазами, время от времени озвучивая одно из очень популярных ругательств, свидетельствующее о его крайнем удивлении.

* * *

— Как вернуть утраченное чувство спокойствия в этом месте? — спросил я Отоа, когда мы остались одни.

— Имеешь ввиду после того, как здесь стали появляться все кому не лень?

Я кивнул.

— Стрелять без предупреждения, — он ухмыльнулся.

— А я так спокойно спал здесь, — я погладил корпус винтовки — теперь её нельзя выпускать из рук даже здесь.

— Это да, — Отоа направился к печи — приближалось время обеда, а ему не нравилось был голодным.

Он достал огромный пустой котел, наполнил его водой из бака и поставил внутрь печи. Потом занялся розжигом. Меня всегда это удивляло — у него было достаточно электроэнергии, но он вот так по первобытному возился с котлами и огнем.

— Ты скоро уйдешь отсюда — у тебя есть дела поважнее чем просиживать дни у озера в горах. А я — ну я уже вполне пожил и если со мной что-то случится — то я не буду очень сильно об этом жалеть. Вот сделаешь вторую часть ритуала и я буду спокоен что появится в этих землях кто-то ко сможет задать этим гадам перца.

Когда нетерпеливое пламя радостно загудело в печи, Отоа забросил туда мясо и пряности и вернулся ко мне и к озеру.

— Я дружил с одним ученым, когда был у дроман, я тебе говорил, да? Звали его Сехо. Ну, то есть, он считал себя ученым и, пожалуй, это было похоже на правду. Он очень много знал обо всем. Я не знаю откуда в нем было столько информации о многих вещах.

Старик свернул самокрутку и закурил.

— Он мне все уши прожужжал про адзири. Про то, что они гораздо умнее чем все считают, о том, что живут единым кланом, в котором сложная иерархия, о том, что у них есть даже свой язык, который сложно понять нам людям, потому что мозг у нас устроен по другому. Еще он рассказывал совершенно удивительные вещи о том, что самка адзири всегда идет за своим самцом, о их великой и странной любви. Странной потому, что когда его убивают — покорно идет за его убийцей. Он говорил что это такой слепой инстинкт, выработанный эволюцией. Я не понимал, правда, как согласовывается такой слепой инстинкт с их, по его словам, высокой организацией. Еще он говорил что живет клан в каком-то заброшенном городе, о котором мало кому известно, и что пара, прежде чем, чем уйти из клана в свободное плавание просит разрешения у старших. Много чего он рассказывал мне о них долгими вечерами после работы. Честно скажу тебе — слушал я его лишь из вежливости, и считал все это чушью. Зверь он и есть зверь. Часто мне казалось, что всё это он выдумывает только от того, чтобы не сойти с ума в том аду, в котором находился.

Из моего коммутатора послышались звуки. Странно — сигнал из города не доходил сюда. Хотелось глянуть в чем дело, но я не хотел прерывать Отоа.

— А потом, уже когда жил здесь, я увидел одну сцену. Я сидел в одной из пещер где обычно устраиваю охоту на гризли. На соседней скале резвилась пара адзири. Черная и белая, он и она. Самки у них всегда белые, а самцы черные как сажа. У них, думаю, был брачный период. Это был красивый любовный танец. И в какой — то момент они заигрались. Он упал со скалы вниз. Упал и лежал на камнях внизу едва живой. Она спускалась к нему, пытаясь найти дорогу по почти отвесной стене. И почти спустилась. А внизу к умирающему адзири подошел гризли. Конечно же у медведя, даже такого большого нет ни малейшего шанса, но здесь он видел что цель едва дышит. Если бы самка адзири спустилась первой — она бы задрала гризли и спасла бы своего друга. Но она опоздала. Гризли подошел первым. Он добил его, а она, на глазах которой, все это произошло, просто слепо стала следовать за медведем. Он сначала испугался, но затем видя что она также безопасна как раненая овца перестал убегать и подошел к ней. Он медленно убивал её на моих глазах, а она даже не пыталась сопротивляться. И тогда я осознал, что все, что говорил Сехо должно быть правдой.

Вода в котле закипала и он встал.

— Я хочу чтобы ты приручил адзири, — сказал он и двинулся к печи.

— Убить на её глаза самца, чтобы она везде следовала за мной?

— Да, — не поворачиваясь сказал Отоа, — но не для того чтобы она ходила за тобой, а для того чтобы стать для неё всем.

* * *

Я ничего не ответил ему. Я смотрел как он открыл крышку на котле и усевшись на корточки стал ворошить угли в чреве печи. Маленький огненный город перестраивался на лету под ударами стального прута в его руках. А маленькие красные человечки которые очень походили на искры выбрасывались из окон домов в этом городе и не желая разбиваться взлетали вверх.

Нью — Йорк, Нью — Йорк как же мил и далек от меня сейчас. Может быть попросить Лукаса втайне ото всех отправить меня обратно?

Без шуток — у меня опять случился приступ из тех, которые я называл «хочу обратно».

В первые месяцы моего пребывания здесь этот малопривлекательный по сути мир чем-то притягивал, было в нем какое-то ощущение близкого светлого начала.

А сейчас что-то изменилось.

Хотя наверное я сам изменился за этот год и потому мысль попросить стереть воспоминания об этом годе и снова уйти в мир небоскребов, автобанов, машин и самолетов уже временами казалась для меня очень приятной. А может быть даже не стирать память — так даже интереснее. Да я буду помнить об этой странной земле, о людях как кроты роющих туннели и украдкой появляющихся на поверхности, о тварях, которые смотрят на нас не лучше, чем мы на домашний скот.