— Свои! В своих стреляете, сукины дети!

Но радиоэфир ответил мне шипением Шороха. От машины продолжали постреливать. Матерясь по русски, по-испански и по английски я пополз прочь. Не хватало еще от своих пулю получить!

— Рохо, это ты там ругаешься? — услышал я напряженный крик Мейсона от машины.

— Конечно я, кто же еще? Суки, вы меня чуть не прикончили! Какого хера по рации не отвечаете, языки в жопы засунули?!

— Я не услышал ни слова в радиоэфире от тебя с начала боя! — послышался ответ сержанта.

Что за на? Я опустил глаза на пояс и обомлел — моя понтовая взрывозащищенная рация не пережила взрыва, на поясе висела разбитый в хлам корпус. Гарнитура была порвана и болталась бесполезным проводком. Но как?!

В моей голове издевательски расхохотался Шорох.

А вот теперь, походу, полный пиздец!

Песчаная буря улеглась как по мановению руки сразу же после окончания короткого боя, который занял буквально десять минут. Крысы то-ли разбежались, то ли все полегли. Я убил четверых, еще троих застрелил сержант Мейсон. Итого семеро трупов врагов и один с нашей стороны — Марк получил пулю в шею и истек кровью за пару минут. Почему-то его смерть меня поразила больше всего, я был уверен, что этот ловкач переживет нас всех, но нет, вот он лежит на асфальте с таким удивленным лицом, как будто до последнего считал что это все глупый розыгрыш.

— Не стой столбом, Андрей, помоги мне! — сдавленно прокричал мне Мейсон.

Я не без труда оторвал взгляд от трупа и похромал на помощь к скособоченному сержанту, который прикрывая от огня голову курткой, таскал из горящего пикапа продукты и баклажки с водой. Вдвоем с ним мы вытащили продукты и воду — сколько смогли. В кузове еще немало добра осталось, боеприпасы, наши спальники, но машина так разгорелась, что к ней уже было не подойти. Мой калашников так и остался в салоне в стойке и сейчас при мне был пистолет с одним запасным магазином.

— Надо искать укрытие, — тяжело дыша сказал сержант, — Я кольнул себе стимулятор, но скоро свалюсь с ног!

Я обратил внимание, что куртка Мейсона потемнела от крови на животе. Проникающее ранение в брюшную полость. Да и я тоже не в лучшей форме — как будто в камнедробилке побывал, все тело болит, место укуса саднит и дергает.

— Где аптечка? — спросил я.

— Уехала вместе с Грабовски! — скривился сержант, — Во время перестрелки я видел, как возле машины терся Слай, но не обратил внимания, думал, он там укрылся. А они забрали все топливо, медикаменты и свалили! Эти крысы нас просто бросили!

Я невесело рассмеялся:

— Что, Мейсон, неприятно, когда не ты, а тебя кидают через хуй?

— Я не вижу ничего смешного! — зло пропыхтел сержант, — Мы остались без транспорта, медикаментов, оба ранены. У нас один автомат на двоих! Обхохочешься, блядь!

— Мне не нужен автомат, — сухо ответил я, поднял руки, которые связала молния разряда, — Я сам — оружие!

— Пиздатый фокус, для цирка будет в самый раз, — Мейсон даже глазом не моргнул, — А теперь бегом ищи какой-нибудь подвал, куда мы можем забиться и зализать раны! Не дай бог опять буря налетит…

— Не налетит, — ответил я, на миг прислушавшись к бормотанию Шороха в собственной голове, — В ближайший час так точно. Но ты прав — торчать здесь точно не стоит.

Убежище мы нашли рядом с местом побоища, в полуподвальном помещении многоэтажки, из которой в нас пальнули из гранатомета. Там обнаружилась лежка крыс, которых мы положили на улице — семь подстилок из грязного тряпья, мятая алюминиевая фляга наполненная подозрительного вида мутной водичкой и полоски мяса, развешанные вялиться под низким потолком. По всему получалось, что нарвались мы на крыс только потому, что из-за меня Мейсон решил попытать счастья на этой улице. Приехали, так сказать, прямо им в руки — бери тепленькими.

Пока мы таскали наши вещи в подвал, сержант еще держался, но когда последняя баклажка с водой заняла свое место, бледный, с бисеринками пота на лице Мейсон упал как подрубленный на чужую лежанку и прохрипел:

— Убери трупы с улицы… собери оружие! Не дай бог еще кто-то нагрянет…

Я только вздохнул — сам чувствовал себя отвратительно, но побрел обратно, убирать тела. На дороге весело потрескивая, рвались патроны в догорающем пикапе, и я мельком подумал, что уж дым от горящего автомобиля я не смогу спрятать никак — его полгорода видит, и, если рядом есть еще крысы, они уже на пути сюда.

Я подошел к ближайшему телу, это была крыса, которому я прострелил башку, ухватил его за ногу, одетую в резиновый шлепок и безо всяких усилий, сдвинул с места. Что за на? Я что, ребенка застрелил, что-ли?! Тело весило не более сорока килограмм. Охнув от боли, прострелившей левое плечо, я сорвал с головы мертвеца тряпье намотанное на манер балаклавы и отшатнулся.

Первое впечатление — передо мной лежал узник Освенцима или подобного ему нацистского лагеря смерти. Истощенный до предела, с запавшими черными глазами в глазницах черепа, никаких волос на лице и голове, даже бровей нет. Живой скелет, да и только. На лице красовалась большая мокрая язва — лучевая болезнь? Или проказа какая-нибудь? Тьфу ты, пакость. Я, преодолевая брезгливость ощупал лохмотья крысы и обнаружил самодельный нож с веревочной рукоятью, несколько полосок сушеного мяса и пластиковую бутылку, наполненную мутной водой. Тело я оттащил в руины соседнего дома и сбросил в щель между двумя сложившимися стенами.