— Да тут не только до Киева, и куда подальше может выйти, если расстояние мерить, — сказал Егор, останавливаясь. — Это же начальники могут на машине по аэродрому покататься, чтобы сапоги не пылить, а младшие лейтенанты всё больше пешком и бегом.

Мы обнялись. Хоть и встречались всего однажды, но он мне тогда понравился. Хороший парень, весь на оптимизме, рядом с ним себя бодрее чувствуешь.

— Ты тут какими судьбами? — поинтересовался я. — Вот уж кого не думал тут встретить.

— Так это ж авиация, летаем повсюду, — объяснил Егор, улыбаясь во всю ширь лица. Ему бы в киноартисты податься, все девчонки бы о таком мечтали. — А тут авария…

— С самолетом что? Нормально хоть долетели? Сели без приключений? — начал я расспрашивать его.

— Да с самолетом всё в порядке, — махнул рукой Саблин. — А с штурманом нашим, Колей Четверухиным, беда приключилась — брюхо прихватило. Нет, представляете: война, стреляют, взрывают, люди гибнут от пуль и снарядов, а он — аппендицит. Вот и расскажи кому, ни за что не поверят.

— И где же штурман? — спросил я.

— Да в медсанбат свезли, операцию сделали, завтра, сказали, в госпиталь отвезут.

Кое-что у меня в голове начало складываться. А ну как повезет?

— Так вы вдвоем в Узино полетите? — спросил я.

— Конечно, где же я свободного штурмана возьму? — подтвердил мою догадку Саблин. — Но тут недалеко, не заблудимся.

— И бомбоотсек… пустой, да? — осторожно, чтобы не спугнуть удачу, уточнил я.

Пустой, каким ему еще быть? — терпеливо продолжил рассказывать Егор. — Говорю же, мы сюда случайно залетели, это штурманское чудо, как потом оказалось, три дня терпело, как девка, что в подоле принесла. Та тоже, говорят, надеялась, что рассосется. А тут две с половиной сотни не дотянули, а он помирать собрался…

— Саблин, дорогой мой человек, — оборвал я его, хватая за рукав. — Мне в Киев надо — кровь из носу, веришь? И доставить одну железяку, три центнера весом… ну не три, четыре, может…, она к вам влезет… должна влезть! Ну или закрепим ее как бомбу…

— Товарищ старший лейтенант, давайте вы не будете говорить то, в чем не особо понимаете. Надо будет, довезем ваши четыре центнера, невелик вес. И вас возьму, надо же должок отдать, — улыбнулся он.

— Вот свезло так свезло, — я не знал как выразить свою радость. — Я сейчас, схожу, постараюсь машину найти, перевезти груз сюда. Где твой самолет?

— Да вон, стоит, — показал Саблин. — Решайте с начальством, я подожду, конечно.

Аэродромное руководство меня огорошило. Смертельно усталый капитан, которому в распухшие от недосыпа глаза было впору вставлять спички, выслушав мою просьбу, отодвинул, едва взглянув, мои бумаги, и выдал заключение:

— Машину не дам. Потому что нет.

— Да я же видел, у вас тут…

— Мало ли что ты видел. Срывать выполнение боевых приказов не позволю, — и он продолжил что-то выстукивать на пишущей машинке одним пальцем, впрочем, довольно споро. При этом отвернувшись от меня. Дает понять, гад, что разговор окончен и посторонних просят покинуть помещение. Караул устал, и всякое такое.

— Так может, изыщете всё же хоть какой-нибудь транспорт? — взмолился я. — Не для себя же прошу! Там разведчики захватили ценный трофей и мне надо доставить его в управление фронта!

— Да хоть в наркомат обороны, город Москва, Гоголевский бульвар, шишнадцать, — передразнил кого-то капитан. — Автомобилей нет, сказано же. Можете поискать Степаныча, водителя кобылы. Поедете, на подводе вывезете, если тут недалеко.

Степаныч изображал бурную деятельность совсем рядом. Он как раз собирался снять правое переднее колесо с телеги, наверное, для того, чтобы, полюбовавшись на него, поставить на место.

— За деньги не поеду, — сурово ответил он, поглядывая на прерванную работу. Может, у него был план по снятым колесам? — За сахар. Очень уж она его любит…, — он погладил кобылу по крупу. Эх, Зоренька, давненько ты вкусного не ела.

«Ага, послезавтра как раз третий день пойдет», — подумал я, глядя на вполне сытую и не особо загнанную лошадку. Но вслух сказал совсем другое, конечно же:

— А морковку Зорька примет за плату?

***

— Не, ты б, товарыш старший лейтинат, сказал, что не для себя стараешься, — всё еще плохо веря случившемуся, в десятый, наверное, раз толковал Степаныч. — Я ж думал, барахлишко какое у полюбовницы вывезти, или шкап бесхозный. А ты свои деньги тратишь на то, чтобы какую-то железяку в Киев отвезти. Я уж думал, что такие только в кинопостановках бывают…

Морковку я купил у той самой женщины, которая мне передала красноармейские книжки погибших в Таранском бойцов. К своему стыду, я понял, что так и не познакомился с ней. Не называть же ее «извините, пожалуйста». Так что я покаялся в этом грехе сразу, как только мы подъехали к ее дому. Она так же копалась в огороде и три рубля за ведро морковки, похоже, посчитала самой лучшей продажей в своей жизни. Эх, пустое. Деньги у меня есть, да и куда мне их тратить? Да и что ей эти купюры? Я, получается, даже вроде как и обманул её. По уму, она урожай должна припрятать, да есть потихоньку со своими. А то для немцев мой трояк ничего не значит. Спасибо тебе, добрая женщина София Андреевна из Конотопа!