Скрыл любовь, наполовину

Побежден, и оттого я,

Скованный, лежу и стыну.

А едва умру, язык мой

Тотчас вырежут, от страха,

Что поэт и мертвый может

Проклинать, восстав из праха.

Молча я сгнию в могиле

И на суд людской не выдам

Тех, кто подвергал живого

Унизительным обидам.

x x x

Мой день был ясен, ночь моя светла.

Всегда венчал народ мой похвалами

Мои стихи. В сердцах рождая пламя,

Огнем веселья песнь моя текла.

Цветет мой август, осень не пришла,

Но жатву снял я: хлеб лежит скирдами.

И что ж? Покинуть мир с его дарами,

Покинуть все, чем эта жизнь мила!

Рука дрожит. Ей лира изменила.

Ей не поднять бокала золотого,

Откуда прежде пил я своевольно.

О, как страшна, как мерзостна могила!

Как сладостен уют гнезда земного!

И как расстаться горестно и больно!

x x x

Вечность, ох, как ты долга!

Потерял векам я счет.

Долго жарюсь я, но ад

До сих пор жаркого ждет.

Вечность, ох, как ты долга!

Потерял векам я счет.

Но однажды и меня

Черт с костями уплетет.

Грубости средневековья

Вытеснил расцвет искусства,

Просвещенью служит ныне

Главным образом рояль.

А железные дороги

Укрепляют наши семьи -

Ведь они нам помогают

Жить подальше от родных.

Жалко только, что сухотка

Моего спинного мозга

Скоро вынудит покинуть

Этот прогрессивный мир.

Час за часом, дни и годы,

Как улитки-тихоходы,

Те, чьи рожки вдаль простерты,

Груз влачат свой полумертвый.

Лишь порой, в пустотах дали,

Лишь порой, сквозь мглу печали,

Свет блеснет неповторимый,

Как глаза моей любимой.

Но в одно мгновенье ока -

Нет виденья, и глубоко

Погружаюсь я в сознанье

Всей бездонности страданья.

x x x

Я жалил стихом и ночью и днем

Мужчин и девиц степенных -

Дурачеств много творил я притом,

С умом же пропал совершенно.

Зачав, служанка родила,-

К чему хулить природу?

Чья жизнь без глупостей прошла,

Тот мудрым не был сроду.

В мозгу моем пляшут, бегут и шумят

Леса, холмы и долины.

Сквозь дикий сумбур я вдруг узнаю

Обрывок знакомой картины.

В воображенье встает городок,

Как видно, наш Годесберг древний.

Я вновь на скамье под липой густой

Сижу перед старой харчевней.

Так сухо во рту, будто солнце я

Я жаждой смертельной измаян!

Вина мне! Из лучшей бочки вина!

Скорей наливай, хозяин!

Течет, течет в мою душу вино,

Кипит, растекаясь по жилам,

И тушит попутно в гортани моей

Пожар, зажженный светилом.

Еще мне кружку! Я первую пил

Без должного восхищенья,

В какой-то рассеянности тупой.

Вино, я прошу прощенья!

Смотрел я на Драхенфельс, в блеске зари

Высокой романтики полный,

На отраженье руин крепостных,

Глядящихся в рейнские волны.

Я слушал, как пел виноградарь в саду,

И зяблик -- в кустах молочая.

Я пил без чувства и о вине

Не думал, вино поглощая.

Теперь же я, сунув нос в стакан,

Вино озираю сначала

И после уж пью. А могу и теперь,

Не глядя, хлебнуть как попало.

Но что за черт! Пока я пью,

Мне кажется, стал я двоиться.

Мне кажется, точно такой же, как я,

Пьянчуга напротив садится.

Он бледен и худ, ни кровинки в лице,

Он выглядит слабым и хворым

И так раздражающе смотрит в глаза,

С насмешкой и горьким укором.

Чудак утверждает, что он -- это я,

Что мы с ним одно и то же -

Один несчастный, больной человек

В бреду, на горячечном ложе,

Что здесь не харчевня, не Годесберг,

А дальний Париж и больница...

Ты лжешь мне, бледная немочь, ты лжешь!

Не смей надо мною глумиться!

Смотри, я здоров и как роза румян,

Я так силен -- просто чудо!