Внутри она оказалась достаточно просторной, чтобы вместить две скамеечки и небольшой столик с фруктами, чайником и тлеющими ароматическими свечами; идущий от них запах показался знакомым.

— Угощайся, — ее тон стал неприятно-резким и, проигнорировав ее приглашение, села. — Как тебе живется? — от вкрадчивого голоса передернула плечами и, стараясь, чтобы собеседница не заметила моей реакции, получше завернулась в накидку, делая вид, что замерзла. Продолжать разговор не хотелось, но я по-прежнему сидела словно приклеенная.

— Вот мне стало интересно: чем ты привлекла Алекса, что он предпочел тебя?

Я глупо заморгала. На что она намекает? Кружащийся сладковато-пряный запах неприятно щекотал нос.

— Тебе нравится, как он целуется? — облизав губы, она налила себе в чашечку парящего белыми облачками чая, почти сразу забыв о нем и оставив одиноко стыть на столе. Голос ее стал неожиданно низким, грудным. — Так нежно и страстно, заставляя забыть обо всем. После он спускается ниже, и, едва касаясь, целует в шею, — ее пальцы скользнули по подбородку, — слегка массируя кожу, — рука двинулась дальше, отодвинув повязку, шелковую ленту с кружевами. Мой ошалелый взгляд выхватил две зажившие точки на тон светлее остальной кожи.

Я следила за ее движениями и мне становилось дурно. Она пригласила меня за этим? Маленькие капельки дождя застучали по укутанной в зелень беседке. Я не слышала их, с каждой минутой самочувствие ухудшалось, тело начал бить озноб. Еще и раздражающий запах, хотелось отмахнуться от этого противного аромата, невольно чихнула, тряся головой.

— Он знает, где целовать, чтобы женское тело отзывалось и трепетало только от одной мысли о нем, — Глория прикусила губу, и в глазах зажегся коварный огонек. Слова продолжали литься словно сами собой. — Он целует и ласкает тело, гладит там, куда платье не позволяет так легко добраться, и ты начинаешь постепенно зажигаться и пылать страстью, растворяясь в этих ощущениях, забывая о самой себе.

Я поежилась: накидка не помогала согреться, боль медленно расходилась по телу, и ее центр находился где-то ниже талии. Жар проходил по венам, барабаном ударяя в виски, завершая круг и начиная новый, не менее мучительный.

Прекрасно слыша и осознавая ее речь, не могла понять, для чего этот спектакль. Она что, пытается показать, что я теряю, или, наоборот, хочет, чтобы я присоединилась? В любом случае ее слова звучали неприглядно для меня.

— А когда он спускается еще ниже, — Глория прижала руки между ног, примяв платье, — и целует все настойчивей, с силой, — с ее губ сорвался стон.

Дрожь усилился, как и озноб, теперь мне не удалось бы скрыть его от чужих глаз. Тело заметно потряхивало, и жар, как морские волны на берег, накатывал не переставая. Голова взорвалась болью и я, согнувшись пополам, прикрыла глаза, задышав глубоко.

В память будто из-за завесы ворвались образы: я беспомощно лежу на кровати, а Адис, навалившись сверху, прижимает меня своим весом, на лице улыбка, больше похожая на оскал.

«Думаешь, самая умная и безнаказанно продолжишь избегать неприятностей, прикрывшись слишком самоуверенным Алексом? — слова возникают в голове, въедаясь в мозг, подобно отраве. — Ты сломала мне план, а ведь твой брак с Барреттом сулил мне много, очень много денег и нужные связи, — он наклонился так низко, что за его дыханием стала улавливаться чья-то недавняя смерть. — Тебе не избежать наказания, я буду твоим наказанием».

Где-то в далекой реальности Глория продолжала лить тираду восхищения, не замечая ничего вокруг:

— Этот экстаз, этот разрастающийся огонь внутри, это удовольствие на грани боли…

Мое сознание засасывало все глубже в собственные воспоминания. В них Адис сидел на моих ногах и, не давая мне и шанса освободиться, разрывал мою ночную рубашку, не пытаясь соблазнить, скорее раздражаясь, что приходится возиться со мной. И вновь этот запах, совсем близко, пряный, дурманящий аромат мускуса.

«Испробую тебя… немного… чтоб не заметили. А ты, — он вновь посмотрел на меня обезумевшую от ужаса, но отчего-то смирно лежащую, — это станет твоей платой за мои потери по твоей вине», — и, отодвинув мою ногу чуть в сторону, грубо впился зубами во внутреннюю часть бедра.

Я закричала, но звук, застряв в горле, так и не вылетел наружу, неподвижное тело облокотилось на спинку скамейки неживым манекеном.

Меня всю охватил огонь, я уже не понимала, реальность ли это или продолжение воспоминаний. Кожа горела, пламя пробиралось внутрь, раздирая и поедая мою плоть. Кислород, выжигаемый скручивающей болью, заставлял делать частые вдохи. Я почувствовала, что мир падает, или это была я? За минуту до самой долгожданной темноты голова ударилась обо что-то твердое, зародившаяся вновь боль уже не имела значения.

Закашлявшись, я нехотя пришла в себя. Упершись ослабевшими руками в скамейку и тяжело поднявшись, привалилась к ее спинке. Тело озябло, а от долгого пребывания в неудобной позе одеревенело и не слушалось.

Глория развернулась и, обдав меня равнодушным взглядом, продолжила спокойно попивать чай. Пытаясь сконцентрироваться, я перевела расплывающийся взор на посеревшее небо, сплошь затянутое тяжелыми свинцовыми облаками.

— Очнулась наконец-то, — хмыкнула она, зло усмехнувшись, — и что он нашел в тебе? Падаешь в обморок на ровном месте.