– Что ж, вы, разумеется, ожидали какого-то ответа и на свою третью рецензию?

– Вы можете мне не поверить, мистер Вулф, но мне даже в голову не пришло, что он способен ответить мне через печать, - ответил Хоббс.
– Я ежегодно рецензирую десятки книг. Я никогда не задумывался о том, как могут отреагировать их авторы.

Вулф заерзал, устраиваясь поудобнее.

– А как же, сэр, среагировали вы, прочитав эссе мистера Чайлдресса в "Манхэттен Литерари Таймс"?

Хоббса словно подбросило.

– Эссе! У меня язык бы не повернулся назвать так его клеветнический пасквиль. Он поставил целью во что бы не стало дать мне отповедь, и решил, что для этого все средства хороши. Я бы ещё стерпел, подвергни он сомнению мои литературные вкусы и привязанности, но ведь он весьма недвусмысленно обвинил меня в необъективности, причем - в небескорыстной. Намекнул довольно открыто, - что я принимаю деньги за благоприятные рецензии. Я заявил, что подам в суд за клевету, причем и на редактора "МЛТ" и на Хорэса Винсона из "Монарха".

– Вы и впрямь намеревались подать в суд?

– Я даже припомнить не могу, когда ещё был настолько взбешен, произнес Хоббс, подчеркивая каждое слово. Он вновь сложил руки на груди. Да, я был всерьез намерен судиться с ними. Однако затем, по зрелом размышлении, я передумал.

– В самом деле? А почему?

– Мистер Вулф, рискуя показаться вам излишне аффектированным, скажу тем не менее, что работа в моей жизни - главное. Семьей я не обременен, да и увлечений особых нет, если не считать зарубежных поездок - я владею небольшой виллой в Тоскане, и езжу туда по меньшей мере раз в год. Я считаюсь преуспевающим критиком, довольно известным, но вместе с тем - мало кому знакомым. Хотя под всеми статьями я подписываюсь, в лицо меня почти никто не знает. И я этим очень дорожу. Некоторые люди кичатся своей популярностью и обожают, когда их узнают - на улицах, в театрах или ресторанах. Я к таковым не отношусь.
– Хоббс приумолк, чтобы перевести дух, и уставился на свои ухоженные ногти. Затем продолжил: - Когда мой гнев поутих, я осознал, что газетчики и фотографы не преминут разжечь из моего иска публичный скандал, и я утрачу свою анонимность. Такую цену заплатить я не мог.

Вулф нахмурился.

– И вы даже не разговаривали с Чарльзом Чайлдрессом после появления его статьи?

Хоббс энергично затряс головой.

– Я не мог заставить себя унизиться до разговора с ним. Я высказал все, что думал, его издателю, мистеру Винсону. Вы уже беседовали с ним?

Вулф пропустил его вопрос мимо ушей.

– Мистер Хоббс, мистер Чайлдресс упрекнул вас в небескорыстности. Скажите, а приходилось вам и в самом деле принимать деньги в обмен на "благоприятные отзывы"?

Я готов был поставить три против двух, что Хоббс встанет и уйдет? Он и впрямь уже привстал было, но в самый последний миг передумал и, снова усевшись, улыбнулся. Да-да, я не ошибаюсь - улыбнулся.

– Я не стану оскорблять себя ответом на этот вопрос, сэр. Но и не уйду в знак протеста.
– Для разгневанного человека он держался с удивительным самообладанием.
– Скажу лишь, что не вижу смысла отвечать на обвинения человека, жизнь которого оборвалась столь трагически.

Вулф прищурился.

– Я задам вам ещё несколько вопросов, сэр, после чего готов отпустить вас на Лонг-Айленд. Во-первых, не могли бы вы припомнить, где вы были в прошлый вторник, скажем - с десяти утра до четырех часов дня?

– Господи, да это же было девять дней назад!
– возмущенно фыркнул Хоббс. Он полез во внутренний карман пиджака и выудил из него обтянутый лайкой ежедневник. Полистал странички, что-то бурча под нос. Наконец сказал: - Вот, нашел. Как и ожидал: целый дом я провел дома за чтением для меня это в порядке вещей. В "Газетт" я езжу не чаще, чем раз в неделю. Рецензии я обычно отправляю прямо из дома по модему. Да, вспомнил - я как раз читал автобиографию этого непонятного английского драматурга. Поделом непонятного. Совершенный кошмар.

Вулф закрыл глаза.

– А видели вы хоть кого-нибудь в тот день?
– поинтересовался он.

– В том смысле, что сможет ли кто-нибудь засвидетельствовать, что я говорю правду? Увы, боюсь, что вынужден вас разочаровать, - Хоббс театрально пожал плечами.
– В моем доме на Восточной Семьдесят девятой улице есть консьерж и лифтер, но у нас есть и служебный ход, которым я частенько пользуюсь. Мусор, в частности, выбрасываю. Однако в тот день - я это точно помню - я вообще не выходил из дома до самого вечера, а вечером отправился поужинать с друзьями в чудесный ресторанчик на Третьей авеню.

Вулф, в представлении которого словосочетание "чудесный ресторанчик" было оксюмороном*, поежился, но быстро взял себя в руки.

– Скажите, о чем вы подумали, услышав о смерти мистера Чайлдресса? спросил он.

Хоббс заморгал.

– Интересный вопрос, - произнес он наконец.
– Немудрено, судя по вашей репутации. Вы ведь наверняка практиковались в умении сбивать с толку не ожидающих подвоха людей. Итак, позвольте вспомнить... О его самоубийстве точнее смерти - я узнал из "Газетт". Да, точно, вспомнил. В то утро я как раз был в редакции. Как только мне на стол положили свежий выпуск, я стал его пролистывать и наткнулся на сообщение о его смерти. Едва закончил его читать, как позвонил телефон. Редактор раздела культуры интересовался, достаточно ли я знал Чайлдресса, чтобы написать о нем памятную заметку на пару страниц. Я заявил - ничуть не покривив душой, - что не знал его вовсе, и этим все закончилось.