— Они не уйдут. А если вы станете сопротивляться, им на самом деле придется убить твою маму.

— Рик, пошли, — решительно сказала Кэрол. — С ним бесполезно разговаривать.

Она потянула мальчика за собой, выводя из спальни.

— Сколько у нас времени? — спросила она у него, беря с полки тяжелое ружье.

— Я не знаю. Я чувствую их, вижу их мысли, но не могу понять, на каком они расстоянии.

— Хорошо. В любом случае, мы готовы, — наклонившись, Кэрол заглянула ему в лицо и погладила по щеке. — Соберись. Не отвлекайся на Луи, он специально тебя отвлекает и пытается запугать. Мы сильные. Будем стрелять по ним из окон. У нас много патронов. Так, слушай меня. Стреляем быстро, точно в цель, которая ближе, без разбору не палим. Когда все заряженные ружья кончатся, перезаряжаем по очереди. Один стреляет, другой заряжает. Потом наоборот. Главное — не подпустить их к дому. Они должны вести себя осторожно, чтобы тебе не навредить. Даже если они хорошо вооружены, вряд ли они будут поливать нас огнем. Ты нужен живым. В этом наше преимущество. Беги, проверь, чтобы были заперты все двери, а я проверю оружие.

Ее решительность и хладнокровие успокоили Патрика. Бросив на нее взгляд, полный восхищения, он убежал выполнять поручение. А Кэрол действительно была спокойна, внутри у нее словно все заледенело, она ничего не чувствовала, кроме несокрушимой решимости защитить своего ребенка. Она даже страха не ощущала.

— Сейчас ты увидишь, уродливая мразь, на что способна человеческая самка, защищая ребенка, — ухмыльнулась она, перещелкнув затвор на ружье. — Я тебе его не отдам. Никому не отдам.

В ответ ей раздался сиплый надтреснутый смех.

— Ты уже мертва, — насмешливо отозвался Луи.

— Тем лучше. Значит, смерть мне не грозит. Нельзя убить того, кто уже мертв! — парировала Кэрол.

— Ты исключение. Тебя можно. Ты уже умирала, и не один раз. И все равно выползаешь с того света, тварь живучая. Только все равно я тебя убью. Снова. Я буду убивать тебя до тех пор, пока ты все-таки не сдохнешь!

— Напрасные усилия. Патрик вытащит меня. Он сильнее тебя.

— Напрасно ты так думаешь.

— Я не думаю, я знаю. Я помню, как он тебя швырнул об стену в Париже. Стоит ему заворчать, и ты сразу хвост поджимаешь и сбегаешь! Что будет, когда он вырастет?

— Этого ты уже не узнаешь! Хотя мне бы хотелось, чтобы узнала… Но ты будешь уже в нашем мире с остальными мертвыми проклятыми, будешь питать его своей энергией, а мы — здесь, в твоем мире, который станет нашим.

— Мечтать не вредно, нечисть. Патрик убьет тебя, освободит проклятых, и он никогда не выпустит сюда других таких же уродов, как ты!

— И как он, заметь… — усмехнулся снова Луи.

— Нет. Не как он. Он человек, пусть даже и наполовину.

— О, от этого бремени легко избавиться, оказывается. Я избавился. И он избавится.

— Не избавится, потому что он хочет быть человеком.

— Просто он себя не помнит, а когда вспомнит — все изменится. Он не захочет быть человеком. Бог не захочет оставаться червяком, вспомнив о том, что он бог.

— Что? Вы не боги! Боги не могут быть такими уродливыми и мерзкими! — Кэрол зло засмеялась.

— По сравнению с вашим видом, мы — боги, потому что вы так ничтожны! И понятия не имеете, кто мы.

— Имеем. Вы — какие-то отвратительные потусторонние твари, настолько никчемные, что находитесь на грани вымирания. Как же так вышло, если вы такие великие? Тоже мне, боги! Кто никчемный? Человечество процветает, а вы почти вымерли, вас остались единицы! Так кто из нас никчемный, а? Выживают сильнейшие, так? Вы вымираете, мы — нет. Так кто из нас сильнейший?

— Человечество по сравнению с нами — младенец. Человечество и мы — это эмбрион и тысячелетний старик. Вы — всего лишь вспышка в одном из миров, вспышки энергии, которые быстро исчезают. Ты понятия не имеешь, сколько таких миров мы повидали и пережили. Это наша пища. Мы выискиваем такие источники энергии и живем за счет них. Называем их очагами. И ваш мир — всего лишь очередной очаг. Только настали тяжкие времена. Очагов энергии стало меньше. Отыскать их все труднее. Ваш очаг — последнее, что мы смогли найти. Но не переживай, мы не опустошим его с той стремительность, с какой опустошали раньше другие очаги, во времена изобилия. Нас осталось действительно мало, а в вашем мире очень много энергии. Мы не собираемся уничтожать ваш очаг, он нам нужен, потому что пока другого у нас нет. Он единственный источник нашего питания. Нас мало, ваш очаг будет питать нас очень долго. Как уже давно питает.

— А почему вас мало? Разве вы не размножаетесь?

— Сейчас это запрещено. В тяжелые времена, когда очагов становится мало или они почти исчезают, короче, когда наступает голод, мы не размножаемся. Когда очаги снова появляются и голод не грозит, тогда только снова разрешается.

— Если вы не размножаетесь, как же вы до сих пор не вымерли все? Старики умирают, дети рождаются. Нет детей — все, конец.

— Это у вас так, несчастная, ты нас не сравнивай. У нас нет стариков и детей. У нас совсем другой цикл жизни. Мы не растем, не стареем и не умираем, не живем по отведенным срокам, как примитивные формы жизни, типа вас. Не подыхаем, потому что время пришло, или потому что болезнь одолела. У нас нет старости, нет возраста и болезней. Нас нельзя убить, нанеся физическое увечье, как вас. Голод, отсутствие энергии — единственная причина, способная лишить нас жизни. И мы никогда не нарушаем свои законы, как любите делать вы, люди. Поэтому мы никогда не вымрем. Мы пережили много периодов, когда исчезали очаги, и только благодаря тому, что не нарушали законы.

— И как?

— Максимально сокращали численность, оставляя только охотников, самых лучших, которые ищут очаги.

— То есть, остальных обрекали на смерть.

— Не на смерть. У нас нет смерти. Есть отсутствие жизни.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, не одно и то же.

— А как же потом, когда тяжелые времена проходят, вы снова размножаетесь? Вы оставляете для этого в живых женщин?

Луи презрительно фыркнул.

— У нас нет женщин или мужчин! Нет пола.