— Хочешь сказать, что моему чудовищу все равно, если тебя убьют? Нет. Оно же появилось тогда в Париже. И с Хьюго, когда он утащил тебя в спальню. Оно — это я. Оно не может желать твоей смерти. Должно защищать тебя, как и я.

— Это ты так предполагаешь, но мы ничего о нем еще не знаем. Ничего. Поэтому давай рассчитывать только на себя сейчас. Больше не на кого.

— Вот бы пришли Нол и Исса! Они бы живо расправились со всеми этими ублюдками, — подавленно прошептал мальчик, соорудив себе стул из канистры и подушки, как Кэрол.

— Их нет, — грустно отозвалась Кэрол, не скрывая своей печали по этому поводу. — Мы одни. И нас больше некому защитить. Но мы и сами не пропадем. Не на тех напали, правда, сынок?

Она снова ободряюще ему подмигнула.

Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шагам и голосам наверху.

— Как думаешь, они попытаются сюда спуститься?

Кэрол пожала плечом.

— Даже если попытаются… они не смогут сразу войти больше, чем по одному. Если бы они хотели убить нас обоих, тогда наверняка бы попытались вломиться. А так, даже если им удастся пристрелить меня, ты вполне способен застрелить каждого, кто сюда сунется, потому что стрелять в тебя они не могут. О чем они думают, ты слышишь?

— Да. Они в растерянности. Не знают, что делать. Ждут команды Луи. А тот еще не решил. Видимо, думает.

Они снова замолчали в тревожном ожидании, потом Патрик вдруг расплылся в радостной улыбке.

— Он велел им пока к нам не лезть! Но и не уходить. Ждать.

— Ждать чего?

— Не знаю. Он не сказал. Они сами не поняли, чего. Но они остаются здесь, мам. Луи отступать не намерен.

— Значит, мы пока остаемся здесь, — Кэрол вздохнула, поджав губы, и усталым движением отставила ружье к стене.

— Наверное, они будут ждать, пока мы не сдадимся. Но ведь мы не сдадимся, да, мам?

— Нет, конечно.

Кэрол откинулась на стену и закрыла глаза, стараясь не подпустить к себе мысли о другом варианте, которые мог подслушать Патрик. О том, что она не готова к тому, чтобы умереть в этом подвале. Вернее к тому, чтобы он здесь умер, когда перестанет работать генератор, и они начнут околевать от холода. Вряд ли одеяла их спасут. Подвал был глубоким и холодным. Мороза здесь, конечно не было, но сколько они продержатся в холоде, пока не начнется переохлаждение?

Патрик не был бессмертным, как говорил Луи, по крайней мере, не в своем человеческом облике. Иначе зачем бы Луи так волноваться о том, что фанатики могут его убить? Он говорил, что Патрик еще не набрался достаточно сил, чтобы стать неуязвимым. Значит, сейчас он вполне уязвим. Ему можно навредить, убить. Он может умереть сам. Например, от холода.

Но, конечно, она этого не допустит.

Возможно, чтобы сохранить ему жизнь, ей придется все-таки сдаться. Если не будет иного выхода. Тогда ее убьют, а его заберут. Но он будет жив. А это было главным.

Кэрол и Патрик освободили одну из нижних полок, достаточно широкую, чтобы они могли поместиться на ней, и соорудили из нее кровать. Было тесно лежать на ней вдвоем, не раскинешься, конечно, но вполне возможно. Выбора у них особо не было. Вдвоем теплее. И лучше спать вместе под двумя одеялами, чем по одиночке под одним.

Проклятые вломиться к ним не пытались, и Кэрол с Патриком спокойно просидели в подвале два дня. Открыли банку с соком, которого здесь было предостаточно, как и еды. Пока они не голодали и почти не мерзли. Обогреватель они выключали, как только тот немного разгонял холод, опасаясь, что он может сгореть или выйти из строя, если заставить его все время работать.

Луи время от времени вступал к контакт, пытаясь их уговорить подчиниться, но пока оба были непреклонны в своем решении не сдаваться до конца. Особенно Патрик, знающий, что сдаться — значит позволить убить маму. Он злился, потому что слышал ее мысли, которые она пыталась к себе не подпустить и спрятать от него. Плохо было то, что ее мысли слышал и Луи. Мысли, что она готова сдаться и умереть, чтобы спасти его, если не найдет иного пути к спасению. Луи оставалось только ждать и взять ее измором, сломить и уничтожить, воспользовавшись ее любовью и готовностью к самопожертвованию ради него, Патрика. Но сам Патрик был к этому не готов. Категорически.

Мама была тихой и спокойной, ничем внешне не выдавая своего отчаяния, которое одолевало ее изнутри, но Патрик его видел. И сердце его разрывалось от жалости и боли за нее, а кровь кипела от ярости и негодования. Мама улыбалась и всячески пыталась его приободрить, поддержать, вселить уверенность, но ее красивые глаза были наполнены такой печалью, такой болью, она сама даже не догадывалась, как видны они через ее глаза, уверенная, что у нее получается скрыть то, что на душе творится. Так старалась выглядеть сильной и несломленной. Храброй.