Выстроившиеся вдоль одной из стен зала казаки — посмотрев много исторических фильмов, Паша понимал, что это именно они — тянулись по стойке «смирно». А потом один из них, по всей видимости, командир, отделился от строя и подошел к стоявшему перед ними маленькому и худенькому Алексею, держа на вытянутых руках сильно изогнутую саблю в красных кожаных, отделанных металлом ножнах. Слишком короткую для взрослого человека, но слишком большую для стоящего перед казаками ребенка.

Но этот ребенок все-таки взял ее в руки — Пожарскому понял, что она еще и довольно тяжелая для него — и наполовину вытащил из ножен. В угасающем свете дня блеснули золотом выгравированные на клинке буквы.

Паша подался вперед — он все еще опасался, как бы его не увидели, но в глубине души уже понимал, что этого не будет. Да и очень уж сильным было его желание рассмотреть саблю поближе. Настоящее оружие, не то, что все его ножики!

«Ангелъ наш, Родимый красавчикъ, Великий Государь Цесаревич…» — успел он прочитать часть надписи на клинке, прежде чем свет вокруг него начал меркнуть и зал со всеми находившимися в нем людьми погрузился в темноту.

С той самой минуты, как Павел открыл глаза от пиликания будильника, он старался отодвинуть от себя воспоминание о том, что видел во сне. Удавалось ему это плохо. Все это было настолько необычным и пугающим, что мальчик с тревогой прислушивался к своим ощущениям, пытаясь понять, не сходит ли он с ума. Он даже первым делом включил компьютер и посмотрел в Интернете симптомы шизофрении. Ему показалось, что он замечал у себя некоторые из них, но выяснилось, что других у него нет вовсе, так что в итоге мальчик разозлился на себя и побежал в ванную — в школу он уже почти опаздывал.

«Просто мне очень нравится Алексей, — пытался он анализировать свое душевное состояние по дороге в школу. — Ну и что, что у него тоже четыре сестры, как у того наследника из сна. Леша совершенно точно настоящий, никакой он не «воображаемый друг»!..»

Вскоре Пожарский окончательно решил, что образ друга, который так влияет на него и производит настолько сильное впечатление, трансформировался в его собственном подсознании в эти яркие сны, где тот выступает в образе какого-то сказочного царевича. «И ничего необычного, просто психология», — заключил Павел, подбегая к школе.

О том, что в этой стройной версии зияли огромные прорехи, он предпочел забыть.

Тем более, что события в школе довольно быстро заслонили собой ночные видения. После второго урока, когда школьники еще шумели на перемене, включилась громкая связь, и раздался голос директора.

— Внимание, третий урок отменяется, — говорил Арутюн Левонович с легким кавказским акцентом. — Учителям привести классы в актовый зал. Сейчас начнется встреча с депутатом Государственной Думы Игорем Савельевичем Зайчиком.

Школьники, конечно, были в восторге и от отмены урока, и от фамилии гостя школы. Да и Павел шел на встречу охотно — ему было любопытно посмотреть на Зайчика в другой обстановке и послушать, что тот скажет.

Даже сменив потертые джинсы и ветровку на костюм с галстуком, Игорь Зайчик не производил внушительного впечатления. Хотя говорил гладко и достаточно внятно, но, казалось, ему было все равно, перед кем выступать — перед разгоряченными митингующими или перед школьниками, которым его речи были, по большому счету, до фонаря. Как-то адаптировать свои слова для детей он или поленился, или не счел нужным.

— Друзья, Петербург — это великий город, который в последние годы управляется наместниками, присланными из Кремля… — слегка картавя, вещал он. — Они попирают петербургские святыни. А они, эти святыни, это не новодельные церкви и не торжественные пробки в день приезда московского начальства, а то, в защиту чего люди выходят на улицы. Как Исаакий, которые мы отстояли и не позволили передать в жадные руки церковников.

Пафос гладких фраз пребывал в заметном противоречии с тускловатой манерой оратора выражать свои мысли.

— Петербургу нужен губернатор, который будет служить его жителям, а не считать себя «солдатом президента», более всего озабоченным, как ему угодить, — продолжал распинаться депутат, совершенно игнорируя то обстоятельство, что школьники в зале его попросту не слушали. Они усиленно шушукались, а если и вспоминали выступающего, то лишь, как напророчил отец Павла, чтобы повторить фамилию депутата и в очередной раз прыснуть.

Впрочем, судя по всему, Зайчик обращался не к школьникам, а, скорее, к учителям.