Павел уже и не думал спрашивать, откуда его друг знает все это и как могла произойти невероятная история с врачом в будке — кажется, он уже это понимал…

— А чем ты болел в детстве? — спросил он Лешу, когда они выходили из парка.

— Гемофилией, — коротко ответил тот.

Пожарский лишь молча и задумчиво кивнул.

…День был настолько эмоционально насыщен, что Паша заснул, как только положил голову на подушку. И, конечно, к нему пришел новый сон — правда, на сей раз не совсем «про Лешу».

Поначалу было так темно, что мальчик толком ничего не видел. Он лишь чувствовал, что находится где-то на улице, как будто бы за городом, потому что его со всех сторон обдувал холодный ветер, и воздух при этом был свежим и чистым, непохожим на наполненный автомобильными выхлопами городской. В темноте с трудом можно было различить дорогу, чуть более светлую, чем все остальное, и медленно движущиеся по ней силуэты людей. Множества людей, десятков или даже сотен… В темноте, опять же, сложно было сказать точнее.

Пожарский стоял на обочине и смотрел, как они проходили мимо него. Поодиночке и небольшими группками, поддерживая друг друга, о чем-то тихо переговариваясь. Некоторые несли на руках детей, и не только младенцев, но и уже довольно больших — эти люди явно шли издалека, и все они успели страшно устать. Большинство с угрюмым видом смотрели себе под ноги. Но каждый из них стремился куда-то вперед, и Паша невидимой для них тенью двинулся рядом с ними в том же направлении. Он шел по обочине, держась на расстоянии в пару шагов от остальных, достаточно близко, чтобы можно было услышать их негромкие голоса, но вскоре понял, что они говорят не по-русски. Языки, которые Павел учил в школе, английский и французский, ему тоже ничем не помогли — этого языка он не знал. Правда, где-то позади ему послышалась и русская речь, но она звучала так тихо, что до него донеслись только отдельные слова: «…еще верста или две… Ты должна дойти… Мы сможем…»

Паша замедлил шаг, чтобы оказаться поближе к тому, кто говорил по-русски, и еще раз попробовал приглядеться к бредущим по дороге измученным людям. То ли его глаза привыкли к темноте, то ли вокруг стало светлее, но теперь он стал видеть лучше и смог рассмотреть шедших рядом с ним путников. В первый момент ему показалось, что все они очень похожи друг на друга, чуть ли не на одно лицо — черноволосые, с густыми черными бровями, а мужчины еще и с такими же густыми усами, темно-карие глаза, носы с горбинкой… Совсем как у Арутюна Левоновича, сообразил вдруг Паша, только директор, пожалуй, не такой смуглолицый, как эти люди. Хотя и среди них вроде бы были белокожие, если, конечно, он хорошо разглядел их при таком слабом свете.

Но вокруг и правда было уже не так темно, как в первые минуты этого сна. И чем больше проходило времени, чем дальше Павел шел по дороге, глядя на не видящих его попутчиков, тем лучше ему были видны их лица. Посеревшие от усталости, испуганные, а порой словно бы безразличные ко всему… И вовсе не одинаковые. Теперь Пожарский прекрасно отличал их одно от другого — несмотря на многие сходные черты, каждое из лиц обладало и индивидуальными. Даже волосы не у всех были черными — оглянувшись назад, мальчик заметил двух довольно светлых мужчин, один из которых нес на руках маленькую девочку-шатенку.

Павел еще больше замедлил шаг, пропуская эту странную процессию вперед и приглядываясь к каждому обгонявшему его человеку. Мальчик надеялся, что еще кто-нибудь заговорит по-русски и он сможет понять, кто все эти люди и куда они идут по ночной дороге, но теперь все путники либо молчали, либо шептали что-то себе под нос на своем языке, так что о цели их путешествия можно было только догадываться. Ясно было лишь одно: они идут откуда-то издалека, они провели в дороге уже не один день, и все они в буквальном смысле слова падали с ног от усталости. Никто не тащил с собой много вещей — у некоторых были небольшие свертки в руках или мешки за спиной, а часть людей и вовсе ничего не несли. Зато все больше путников подставляли плечо идущим рядом женщинам или старикам — и двигались дальше, сгибаясь под их тяжестью.

Позади всех с трудом ковыляли, опираясь на палки, несколько особенно ослабевших пожилых людей. Они заметно отстали от остальной группы, и в первый момент, когда Павел увидел их, ему показалось, что она них никто не обращает внимания и что они могут окончательно отделиться от других и затеряться в темноте. Но нет — те, кто шел впереди них, постоянно оглядывались на отстающую группу, а когда расстояние между ней и остальными стало особенно большим, к ним направились двое мужчин помоложе. Они подхватили под руки с двух сторон одну из сгорбленных женщин в черном платке и повели ее вперед, помогая ей идти быстрее. Она быстро заговорила — и без знания языка нетрудно было понять, что ей не хочется быть обузой и что она обещает попытаться идти самостоятельно. Но ее не слушали. Один из мужчин крикнул что-то шедшим впереди, и к отстающим заспешили еще несколько молодых людей и девушек, которые тоже принялись помогать ослабевшим, чуть ли не взваливая их себе на спину.

Паша невольно приблизился к ним почти вплотную — вдруг на этот раз у него получится самому стать частью сна и тоже помочь кому-нибудь? Но путники по-прежнему смотрели сквозь мальчика, явно не видя его, а когда он попытался дотронуться до одного из них, его рука словно натолкнулась на невидимую преграду. Он мог только смотреть на происходящее, не способный вмешаться и изменить что-нибудь.

Убедившись, что от группы никто не отстал и что более сильные не потеряли по дороге никого из слабых, Пожарский побежал по обочине вперед — раз уж он не мог никому помочь, стоило хотя бы посмотреть, куда же идут все эти люди. Обогнать процессию было несложно: теперь она шла еще медленнее, чем когда мальчик увидел ее впервые. Да и видно теперь все было намного лучше. Паша больше не сомневался, что все это происходит ранним утром, перед рассветом, потому что темнота вокруг постепенно сдавала свои позиции и небо над головами путников, изначально бездонно-черное, теперь посерело. А еще впереди появился какой-то свет — теплый, красновато-оранжевый. Павел сперва принял его за восходящее солнце, но, пройдя еще немного вперед, понял, что там просто горят костры. До восхода, скорее всего, оставалось уже немного времени, но пока еще солнце скрывалось за горизонтом, а ночь уходить не спешила.