Но Алексей покачал головой и повторил:

— Пойдем. Нам уже пора.

Паша повиновался, но, когда они немного отошли, резко обернулся назад, рассчитывая, что увидит загадочную статую.

Не увидел — его ослепило сияние солнца, лучи которого упали на золотую Божью Матерь. Этот блеск был повторен в золотистом шатре за Мариинским театром и видневшихся вдали куполах Николы Морского, откуда раздался мелодичный колокольный перезвон.

— Красота какая! — восхищенно ахнул Пожарский.

— Идем, ты все это еще увидишь. Почти все, — пообещал Леша.

Они шли по похорошевшей, чистой, словно вымытой с шампунем, набережной Мойки, двигаясь к вернувшему башенку зданию кирхи, которое теперь смотрелась совсем не нелепо, а очень даже гармонично. Слева, на площади Труда («Интересно, как она здесь называется?») устремлялись ввысь шатры еще одной незнакомой Павлу церкви. Квартал вокруг Главпочтамта представлял собой зеленую, сплошь вымощенную плитами систему бульваров с многочисленными скамейками (они тут вообще попадались на каждом шагу) и гуляющими людьми. Все время встречались маленькие кафе и сувенирные лавочки.

А еще тут было много вывесок со словом «музей» и мемориальных досок самым разным деятелям. «Центральный музей Владимира Набокова», — прочитал Павел на доме с красивым эркером, когда мальчики вышли на Большую Морскую. Рядом была другая вывеска: «Редакция газеты «Невское время»». И еще одна табличка у входа в чистую, облицованную мрамором подворотню с ажурной чугунной калиткой: «В этом доме в 1999–2013 годах жил и работал…»

— Идем, идем, нас уже ждут, — снова поторопил зазевавшегося друга Алексей, и тот не успел прочитать, о каком именно выдающемся человеке шла речь.

Из Исаакия выходила толпа народа. Многие останавливались на аккуратной мостовой, там, где в мире Павла была гудящая от машин, вечно затянутая выхлопные газами, проезжая часть, и крестились на купол.

— Служба только что закончилась, — заметил Алексей.

Чтобы обогнуть толпу, им пришлось зайти в скверик, посередине которого теперь весело искрились под солнцем струи небольшого фонтана в виде гранитной чаши, и стоял бюст некоего вельможи в мантии, с крестами на груди, устремившего взор на грандиозный храм. «Огюст…» — гласила золотая надпись на постаменте, дальше Паша не разглядел.

Над Мариинским дворцом, осеняя увенчанный орлом шлем каменного императора, вились теперь не два, а три флага — к триколору и красному петербургскому присоединился черно-желто-белый.

Александровский сад, похоже, стал зеленее — деревьев прибавилось, и он весь утопал в цветах. Точно стало больше статуй и бюстов, но мальчики уже не останавливались, чтобы осмотреть их.

Так они вышли на Дворцовую, тоже и знакомую, и незнакомую Павлу. Во-первых, дворец больше не был зеленым! Его теперешний цвет теперь напомнил Пожарскому темно-красные фигуры на этрусских и греческих амфорах, которые он видел на витринах античной экспозиции. Того же цвета были и другие здания вокруг площади, и ограда, окаймляющая открытый в мире Павла сквер. Между столбиками ограды с вазами буйствовало прихотливое переплетение чугунных листьев, в которое гармонично встроились двуглавые коронованные орлы. Теперь мальчик понял, зачем садик был приподнят над уровнем площади — с этой оградой он смотрелся весьма внушительно, идеально сочетаясь с красной глыбой дворца и вообще всем ансамблем, включая и поднятый к небесам колоссальный палец Александровской колонны с ангелом наверху. В мире Павла она все-таки выбивалась из общей картины.

Прямо по площади к саду примыкала аллея из аккуратно подстриженных деревьев. Однако Алексей направился к входу в сад, который был прямо рядом с дворцовой стеной. Ворота были открыты, по саду, в центре которого плескался имевший место и в Пашином мире фонтан, разгуливали туристы.

— Нам сюда, — указал на вход Алексей.

— Ты здесь живешь? — спросил Павел.

Леша покачал головой.

— Нет, здесь по-прежнему музей. Мы тут просто гости… Пойдем через Салтыковский, — добавил он.

Паша не знал, что такое «Салтыковский» — он просто шел вслед за другом.

Но идти внезапно стало тяжело — так же, как когда он делал свой первый шаг по этому миру. Вновь Пожарский почувствовал себя так, словно стоял в тугом потоке воды и пытался шагать в нем. Его усилию, казалось, сопротивлялся сам воздух, хотя никакой видимой преграды не было. В груди что-то оборвалось, дыхание сдавило, фигура идущего впереди Алексея стала исчезать в золотистом ореоле.

Пожалуй, сделать этот шаг было даже труднее, чем тот, на Английском. Но, собрав все силы, мальчик все-таки шагнул. И вновь невидимая, но плотная вуаль словно бы поддалась и вдруг лопнула. Опять дышалось легко, вернулась четкость зрения. Павел глубоко вздохнул.

— Молодец, — произнес с улыбкой наблюдавший за ним Леша. — Пойдем.

К удивлению Паши, туристов в этом аккуратно распланированном зеленом садике больше не было. Вместо них по чистым прямым дорожкам прохаживались несколько мужчин в архаичных костюмах с лицами аристократов. При виде Алексея они, как по команде, склонились в глубоком поклоне.

— Здравствуйте, господа, — доброжелательно поприветствовал их Алексей, идя к подъезду, через который в Пашином мире обычную публику не пускали.