— Вы живете вдали от наших проблем, с чего же вас так заинтересовала судьба мигрантов? — удивилась Эгги.

— Я познакомилась с человеком по имени Эрни. Он живет в мотеле, где мы остановились. У нас два дня назад завязался разговор, и его тема всерьез меня зацепила. Мысли как-то сами собой текли в ту сторону, понимаете…

— Ах, Эрни. Яркая личность.

— Хороший человек, — подхватил Мэнни, — Майнаво его очень уважают, хотя он, скорее всего, об этом даже не догадывается.

Лия подалась вперед, захваченная новым направлением разговора:

— О них я тоже хотела бы узнать, если это возможно. Май… Как вы сказали?

— Майнаво, — отозвалась Эгги. — То есть кузены. Это на языке кикими.

— Какое хорошее слово, — заметила Мариса. — Ощущаешь всех одной семьей.

Лия с воодушевлением кивнула, и Мэнни улыбнулся.

«Странно все-таки, — подумала писательница. — Прошлой ночью парень показался мне ужасно опасным и суровым. Членом, а то и предводителем некой зловещей банды, которая бог весть почему взяла на себя охрану раненой художницы. А сегодня я считаю его старым добрым знакомым».

— Где вы собираетесь жить? — поинтересовалась у нее Эгги.

— В мотеле.

Мэнни и художница переглянулись, да так выразительно, что Лие померещилось: она видит мелькающие обрывки фраз. Однако кто или что является предметом безмолвного разговора, оставалось для нее загадкой, пока Эгги не сказала как бы между делом:

— У меня в доме есть гостевая комната.

— И я стану гораздо спокойнее спать, если буду знать, что Эгги не одна, — добавил Мэнни.

— Не такая уж я и беспомощная старуха, — нахмурилась художница.

— Продолжай в том же духе, и я сделаю так, что тебя еще месяц отсюда не выпишут, — пригрозил Мэнни.

— Видите, что приходится терпеть? — немного театрально воскликнула Эгги, обращая к Лие.

— Так вы серьезно? — спросила та. — Вы не против, чтобы я у вас пожила? Должна вас предупредить, я не умею водить машину.

— Я тоже, — пожала плечами художница. — Но для этого в резервации и растет молодежь — чтобы старуха вроде меня могла добраться, куда ей надо, в любое время.

Мэнни рассмеялся и кивнул:

— Вас подвезет один из псовых братцев Рувима. Я договорюсь.

Теперь настал черед сеанса безмолвной связи Лии и Марисы. Писательница видела, что в глазах подруги отражается ее собственное воодушевление. Она поверить не могла своей удаче. Получить возможность жить в пустыне, сблизиться с Эгги, любоваться на досуге ее картинами!

— Это было бы просто замечательно, — наконец произнесла писательница.

— Эгги собираются выписать сегодня днем, — сообщил Мэнни. — Не могли бы вы поехать туда пораньше — проверить дом, составить список продуктов?

— Конечно, — ответила Лия, но тут же вспомнила о назначенной встрече. — Правда, днем я должна встретиться с Эрни. Мы договорились вчера… Надеюсь, он поможет мне в одном исследовании, которое я хочу провести.

— Я ему все передам, — отозвался Мэнни. — Наверняка он будет только рад заглянуть к Эгги.

— Скажи ему, что он приглашен на ужин, — кивнула художница. — От угощения он еще никогда не отказывался.

Часом позже, распрощавшись с Марисой, Лия забралась в кабину старенького пикапа, за рулем которого сидел паренек по имени Джек Молодое Дерево — племянник Рувима, о котором упоминал Мэнни, и один из его псовых братцев. После всего пережитого писательница ни секунды не сомневалась, что Джек на самом деле способен превращаться в собаку.

Ей очень хотелось расспросить об этом парня. Да что уж там, у писательницы нашлась бы сотня вопросов для каждого, кто бы с ней ни заговорил. Однако стоило им свернуть с шоссе на грунтовку, разговор вести стало невозможно: грузовичок так трясло и мотало на ухабах, что Лия сочла за благо следить, как бы не впечататься в приборную панель подбородком или не треснуться темечком в потолок, и дать водителю сосредоточиться на езде.

Морагу отправляет меня за водой. Когда я возвращаюсь от колодца к кострищу с двумя ведрами — одним полным, другим пустым, как шаман и велел, — он старательно копает под красной скалой на гребне, возвышающемся над пустыней и далеким городом. У небольшой кучи земли лежит ворох веток. Нет, не веток, понимаю я, подойдя поближе, — это засохшие ребра карнегии, переломанные на части. Я ставлю ведра рядом.

— Теперь нарежь зубровки, — говорит Морагу, не оборачиваясь. — И чем длиннее, тем лучше.