Вскоре вдали от дороги показалась небольшая деревушка. Местные высыпали на дорогу — вначале дети, затем поспешающие завести их обратно бабы и старики. Мужиков я увидел всего троих — и те держали в руках широкие плотницкие топоры, заводя в избы жен и деток. Старики же остались стоять на околице.

— Здорово дневали, люди добрые! Не найдется ли у вас колодца, воды набрать?

Вперед вышел седой как лунь старец, ссутулившийся и весь какой-то иссушенный — толи непосильным трудом, толи бедами, обрушившимися на его деревню.

А может, и все вместе…

— И вам исполать, добры молодцы. Колодец чуть впереди увидите.

Тимофей обернулся ко мне и дал знак следовать за собой. Направив Стрекозу вслед Угольку сотника, я догнал его уже у колодца.

— В седле оставайся, немец. И руки держи поближе к пистолям — а то мало ли… Может, местные черкаса того-то и прихлопнули. Хотя вряд ли конечно — если бы видели, наоборот бы спрятали да закопали. Иначе налетят лисовчики, да пожгут деревню в отместку…

Также тихо, в тон стрельцу, осторожно меня предупредившему, я ответил:

— Так может, предупредим?

Орел согласно кивнул, одновременно с тем скрипя воротом:

— Конечно, предупредим. Дай только воды спокойно набрать, а то вдруг неправильно поймут нас.

Достав деревянное, стянутое железным обручем ведерко, сотник принюхался, пытаясь, видно понять — не потравлена ли вода. А то вдруг селяне куски тел неудачливых воров туда бросили, для себя оставив иной колодец — а воду из этого предлагают теперь смахивающим на литовцев или ляхов путникам? Хотя ведь всплыли бы давно останки-то — да и вонь стояла бы…

Пригубив немного влаги, Тимофей одобряюще кивнул:

— Чистая вода, хорошая. Ничем не отдает! Давай-ка бурдюк свой…

Я подал флягу и стрелец быстро ее наполнил, как и свой бурдюк, после чего от души напился прямо из ведерка, широко ливанув себе на грудь и за шиворот.

— Ух, хороша! Держи «чарку» немец, испей!

Всю дорогу я вполне себе стоически терпел жажду — но сейчас, видя, как жадно пьет товарищ, щедро обливаясь драгоценной влагой, я почувствовал сильнейшую жажду! Дважды просить меня не пришлось — и как только Орел подал мне ведерко, я от души напился вкусной, прохладной воды, почитая ее сейчас едва ли не самым вкусным питьем на свете!

Осушив ведерко до последней капли (также щедро облившись, как и мой соратник), я вернул тому ведро. Стрелец же начал набирать вновь, приговаривая про себя:

— Сейчас родимые, сейчас попьете…

Спустя несколько минут напоены были и призывно ржущие лошади, почуявшие близость воды. Беднягам четвероногим, посменно несущим нас на себе, приходилось еще сложнее… Наконец, вылив в траву остатки воды, недопитой кобылками, стрелец опустил ведро в колодец, после чего взлетел в седло — и громогласно крикнул, обращаясь к держащимся поодаль старикам:

— По дороге к Ростову, в трех верстах пути от вас висит на дереве черкас. Вы бы сняли его — не дай Бог лисовчики налетят, заприметив убитого. Виноваты вы или нет — всех, кого успеют, пожгут да порубят!

Старики, однако, ничего не ответили, все также настороженно косясь в нашу сторону, и Тимофей, раздраженно махнув рукой, пустил Уголька вперед.

— Слышь, Себастьян… Как доедем до князя и передадим благословение, да дары старца, буду я тебя настоящей рубке учить!

Я удивленно хохотнул:

— Ничего себе предложения! Интересно, конечно, но мне ведь нужно будет ваших рейтар учить из ваших детей боярских. А ты видел, с кем мне приходится работать? Упрямые до жути, словно ослы!

Я страдальчески закатил глаза, а Орлов закатился громким смехом. Ну конечно — он же ведь видел мое последнее занятие с дворянами московитов.

— Ничего, по вечерам время найдется. Хотя бы пару-тройку раз скрестим клинки!

— Что же, это вполне осуществимо… Наверное.

Я усмехнулся, и товарищ мой ответил такой же понимающей улыбкой. При этом сердце мое вдруг предательски сжалось — пришло понимание того, что скоро наши пути с сотником разойдутся. Он вернется к своим стрельцам, я — к рейтарам. И предложение провести учебные схватки — ведь это, скорее всего, просто неуклюжая попытка сохранить зародившуюся в пути дружбу, не теряться в не таком уж и маленьком лагере Скопина-Шуйского после возвращения…

И я поймал себя на мысли — что да, я буду очень рад этим занятиям и времени, проведенным с другом. Стало даже немножко жаль, что после победы над ворами самозванца я покину Московию — край твердых и честных, иногда по детски наивных, но столь искренних и открытых душой людей…

Но нет, все решено. После войны — только дорога домой и только Виктория.

Хотя ведь можно будет и вернуться — вместе с супругой…

— Ты действительно думаешь, что благословение старца поможет нам обрести победу?