— Твоя невеста, та что демоница, уже здесь, Мунон! Она выгнала Доиту из её комнат! А её любовники? Ты понимаешь, что мы опозорены на веки вечные?

Мунон раскрывал рот и тут же его закрывал, не в силах дать внятный ответ на это. В Линави было девяносто три элементаля, и это был самый многочисленный на сегодняшний день город Сорхита. И сейчас все они, включая несмышлёнышей, стояли вокруг него. Хотя были ли они когда-нибудь несмышлёнышами? Да их с детства натаскивают так, что человекам и не снилось! Все они начинают сражаться, едва станут на ноги. Гидры последний раз приходили пятнадцать дней назад. Их было две, но стоили они семи. Отец рассказывал, стараясь сдержать гнев, что его демоница одним мановением руки испепелила обоих тварей, а после стала нагло распоряжаться во Ледяном Чертоге.

— Я… поговорю с нею, — и сбежал, чтобы не ощущать больше всеобщий гнев и порицание.

Мора действительно обнаружилась в покоях Доиты. В бывших теперь уже. Эмиасс расслабленно полулежал в кресле, пролистывая любовный роман, оставленный его предыдущей невестой. Стойн сидел у ног Моры, счастливо жмурясь от её ласки.

— Что ты здесь делаешь? Почему назвалась моей невестой и выгнала Доиту? — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не начать рубить и крушить чужаков.

— Ты отдал мне себя, помнишь? Тогда, в Полёгшем Драконе? Я решила нанести тебе визит. А тут стоит и визжит какая-то дурочка. Ну я и выкинула её! А что? Имею право! — гнев сделал Морайю ещё прекраснее: алые губы, стальные глаза, частое дыхание поднимает роскошную грудь в низком вырезе платья глубокого фиолетового оттенка. Мунон, не отдавая себе отчёта, шагнул к ней и упивался её телом до тех пор, пока в открытой двери снова не послышался громкий плач и проклятия. Довольная Наследница ласкала его и гладила, её руки проворно и привычно находили все чувствительные точки на теле мужчины. Мунон, часто и прерывисто дыша, мечтая выгнать всех взашей и любить свою госпожу до изнеможения, обернулся на крики. Синие глаза бывшей невесты полоснули ненавистью, глаза отца — осуждением и непониманием, матери — болью. Тогда собрал он всё мужество и силы, и сбросил чары демоницы, как и её ласковые руки.

— Я сделал ошибку тогда. Да и надеялся, что ты вернешь Ташасскару его змея… Уходи, Мора. Между нами ничего не будет!

— Ты уверен? — в последний раз спросила она. Даже голос не стала использовать. Что это? Благородство? Мунон кивнул. Мора махнула рукой Стойну и Эмиассу, — Мы уходим. Но ты пожалеешь об этом и скоро.

Мунон сидел на крыше Дворца, между двух прозрачно-льдистых зубчиков, в изобилии украшающих здание. Хотя, было ли это украшением? Нет. Всё в их жизни теперь направлено на защиту от полчищ тварей. Спасли ли они мир? Наверно спасли, раз Мора прибыла и была так расслаблена. Задумавшись о том, как ему теперь быть, простит ли его невеста и родичи, сорхит не увидел приближения тёмного пятна, являющегося ничем иным, как массой гидр и мелкой нежити. Только услышав мерзкий скрежет, поднял он голову и застыл от ужаса.

В минуту слетел с лестницы и вбежал в тронный зал, где уже отец отдавал распоряжения. Действовать нужно было быстро и слаженно. Они всё давно отработали, и теперь только не забыть свои роли. Брат Доиты, Донон уже отдавал команды своим бойцам. Да, высоко поднялся он за время отсутствия наследника. Того и гляди станет сыном его отцу и матери! Боль и гнев полоснули сорхита острой бритвой, он отмахнулся от оружейника, предлагавшего ему доспехи, и выбежал за стены. На кромке ледника уже шло сражение: его соплеменники рубили шеи, выбивали клыки у гидр, иссушали слизней специальными шестами, зачарованными магами, напитанными испрошенной у их покровителя силой. Но как же много было тварей! Так много, что стало ясно — им не выстоять. И вот тогда вспомнил Мунон слова Моры, что он пожалеет о том, что выгнал её. Знала ли она о нашествии? Что за глупость? Разумеется знала! Сама и приказала наверно… Да нет же, не могла она! Она ведь убивала тварей, он видел с какой ненавистью и радостью она это делала. А как она бросилась под корабль, какую он поднял её на палубу. Измученную, бледную. Он так не хотел тогда отпускать её! Отгородиться бы от всего мира и ласкать её белую кожу, гладить волосы, целовать уста…

— Мора… — шептал он, умирая, из его руки, откушенной по локоть, толчками вытекала кровь, поперёк живота была целая цепь отпечатков зубов, но эта боль была такой мелкой по сравнению с той, что сдавила сердце, — Прости меня. Я предал всех… семью, Доиту… тебя…

Мир заволокло туманом, сорхит закрыл глаза, ожидая встречи с предками, ушедшими к Покровителю, но в теле ничего не болело больше, дышалось легко и свободно. Он жив? Поднялся, потрогал руку, живот. Встал и оглянулся. Туман редел, открывая новую сцену.

Весь мир кишел тварями: они поедали самих себя, спасшихся, но не успевших сбежать, животных. Живых, мыслящих существ видно не было. Мунон поднял глаза в небо, различив там, за магической завесой тени Повелителей неба. Они по-прежнему не могли одолеть Печать, усиленную кровью убитых женщин и детей. Что произошло? Они не справились? Ответ явился тут же: неподалёку на песке извивался от боли ало-зелёный змей. Мунон прорубился сквозь строй нежити к другу, охладил его шкуру водной взвесью. Тот перевоплотился не полностью — лишь голова и руки стали человеческими.

— Беги, Мунон! Мне конец, друг. Ха-ха-ха! Я думал, что убью её и спасу всех от подлой змеи… — закашлялся, изо рта хлынула чёрная, отравленная кровь, — А потом вернулся домой. Она сказала правду: мы были обречены! Пришли чёрные гидры, они подняли песок, мы ничего не видели! Ослепли… И я был слеп. Никого больше нет, Муни! Три клана даархитов перебиты, их тела уже растащили по Пустыне. Добей меня, я сам не могу умереть: яд мой борется с ядом тварей, это только причиняет боль.

Сорхит отшатнулся от умирающего змея. Так вот, что случилось! Даархит возненавидел Наследницу буквально сразу, но что его ненависть затмит ему разум, Мунон никак не ожидал. Хотя сам тоже хорош! Выгнал её, оскорбил… Сам себе не мог признаться, что сейчас больше причиняло боль: отказ от её тела, от её ласковых рук, от блаженной неги, мгновенно охватывающей всё тело, едва сладкие уста Моры приникают к его губам, или же предательство в общем, отказ от клятвы.

— Прощай! Встретимся у Предков! — один взмах, и голова даархита покатилась по песку. Тут же сбежались твари, которые не видели Мунона и не ощущали. Не сразу, но элементаль заметил эту странность. Иллюзия? Испытания!

Третьим испытанием была сцена, которую неведомый мучитель заставил досмотреть до конца. Что может быть больнее, чем увидеть обожаемую женщину в руках другого? Гордый, отказывающийся поверить в рабскую привязанность к чужачке, сорхит умирал с каждым её стоном, с каждым криком. Так будет всегда, понял сорхит. Он будет в её руках, покорный и готовый просить ласку и любовь. Доита возненавидит, отец и мать проклянут, а народ — не примет назад. Но какое значение имеют все они, если его душа станет одинокой, если тоска станет ежедневным, ежегодным его уделом? Предав эту непостижимую, невероятную, такую разную, такую прекрасную женщину, элементаль предаст себя. Ташасскар ему друг, но его поведение просто преступно по отношению к Наследнице! Только бы она простила его! Какой глупостью было сказать, что он отдал себя в её руки для того, чтобы она простила даархита! Мунон с досадой расцарапал себе руку, боль физическая немного примирила с болью душевной. Нет, отныне только верность и покорность! И возможно он снова ощутит её уста, нежно и ласково целующие его. Как пьянит её напор и страсть холодного по природе элементаля!