– Боже, Саша… Я уже поняла и приняла, – тарахтит Соня. – Прекрати заниматься самокопанием… Ты же этим нас обоих еще сильнее ранишь, пойми! – снова ее голос разрывает отчаяние. Я теряюсь. Не сразу осознаю, что в этой ситуации должен концентрироваться не на ощущениях, а на словах. – Все, что мне нужно было от тебя услышать, ты сказал… И даже больше, Саш… Хватит. Если ты хочешь, чтобы мы снова были вместе, пришло время отпустить все. Ты слышишь меня? Понимаешь?

– Да, – соглашаюсь я, по-прежнему дыша с огромным трудом.

И после этого мы замолкаем. Просто потому что сил на то, чтобы говорить что-то еще, не остается. Я перемещаюсь к шкафу и увлекаю Соню за собой. Сажусь, прикладываясь к прохладной поверхности спиной и затылком. Только в этот момент осознаю, что голова раскалывается, будто в нее загнали топор. Но эта боль после всего, что было, такая херота, что не получается даже зациклиться. Я сжимаю свернувшуюся на моих коленях Соню и, прикрывая глаза, касаюсь ее волос лицом.

На первом же осторожном вздохе слизистую обжигает, словно запах моего Солнышка насытили эфирными маслами. Этот аромат легко прокладывает себе путь прямиком мне в душу. Все лишнее выносит, очищает, успокаивает и вместе с тем возбуждает.

Соня засыпает. Улавливаю по тому, как меняется ее дыхание. Сам же отключиться не могу. Тело медленно выходит из режима оцепенения, которому я его в целях безопасности подверг. И в какой-то момент меня, будто кипятком, ошпаривает полным спектром ощущений, эмоций и чувств.

Она здесь…

Она сказала, что верит… Она сказала, что любит… Она сказала, что простила…

Она будет со мной… Будет моей… Будет.

Мое лицо снова становится мокрым. Я закусываю губы, но остановить эту жгучую хрень не могу. Медленно, но шумно вдыхая и выдыхая, старательно контролирую силу движения грудной клетки, дабы не потревожить сон Сони. Ну и, оставаясь предельно честным – стыдясь, чтобы она видела меня таким.

Пока я проживаю все свои эмоции, грудь будто лезвием на мельчайшие полоски сечет. Но, по правде, путем этой перекройки я впервые четко ощущаю, что воскрес в своем собственном теле и вернулся домой. Будто все предыдущие разы случался какой-то сбой, и я оказывался не там и не тем. Но, стоит признать, все эти клоны помогли мне пройти путь, который в самом начале казался непреодолимым.

Война закончена. Лабиринт покинут. Последняя шкура сброшена.

Я гол, уязвим и вместе с тем силен как никогда.

Потому что впереди у меня жизнь, которую я, мать вашу, безумно хочу жить. Ради безопасности всех будущих поколений утвердить на земле свою власть, за которую сражался потом и кровью. Сделать свою Соню-лав снова счастливой. Уговорить ее стать Георгиевой. И, возможно, когда-нибудь, убедить родить мне сына. Но даже если она и не захочет, ее одной мне будет достаточно.

Соня вздрагивает, когда я обнимаю крепче. Раз, второй… И в какой-то миг я понимаю, что это не волнение, которое она продолжает проживать во сне. Ей холодно. Ступни и ладони ледяные. Оглаживаю руками, она постанывает и содрогается еще явственнее.

Шмыгнув носом, растираю пальцами лицо и поднимаюсь на ноги. Однако, едва опускаю Соню на кровать, она сразу же просыпается.

– Не уходи, – шепчет, пока я натягиваю одеяло.

Молча перевожу дыхание и осторожно ложусь рядом.

Она не смыкает глаз. Смотрит в мои. И я, естественно, не могу разорвать этот контакт.

– Покажешь мне свои раны?

Первым порывом хочу выдать отказ, но пока смачиваю пересохшие губы языком, вспоминаю, что должен идти ей навстречу, а не в обход.

«Она меня любит, поэтому волнуется», – говорю себе, маниакально смакуя первую часть этого предложения.

– Только если пообещаешь не плакать, – выдыхаю глухо.

Все еще не верю в то, что мы снова лежим вместе в кровати.

– Обещаю, – выдает Соня, неспешно принимая сидячее положение.

И, блядь… Конечно же, она меня обманывает.

Когда я сажусь и, расстегнув несколько верхних пуговиц, сдираю рубашку через голову, на длинных ресницах Солнышка моментально повисают, как роса, слезы. Притискивая к губам ладонь, она, очевидно, пытается сдержать всхлипывания. Но они так и так просачиваются скулежом, разрывая мне сердце на свежие ошметки.

– Блядь, Соня… Ты же обещала, – толкаю с укором, который пропитан собственной мукой. – Вот поэтому я не хотел тебя видеть в больнице…

Договорить не успеваю, как она, отнимая руку от своего рта, притискивает ее к моему.

– Замолчи, Саша, замолчи! – шепчет горячо. – И запомни: если когда-нибудь ты, не дай Бог, окажешься в больнице снова, я буду там! И да, я буду плакать! На все это, если ты хочешь быть со мной, я имею полное право!

Мне не удается возразить, даже если предположить, что я смог бы скинуть с себя ее руку. Поэтому я лишь судорожно перевожу дыхание и молчу. Молчу и тогда, когда ее пальцы соскальзывают по моему подбородку вниз и касаются в двух местах груди – там, где плоть была пробита пулями.