Шрифт:
По городу бежали глашатаи, посланные архонтами.
— Граждане афинские, спасайте себя и свои семьи! — кричали они. — Идите на корабли! Спасайте себя и свои семьи!
В городе началось смятение. Афиняне не верили своим ушам. Покинуть Афины, оставить родную землю, идти на корабли? Зачем?
Фемистокл выступал и на Пниксе, и на агоре, рыночной площади.
— Вспомните, что сказал Дельфийский оракул! — убеждал он афинян со всей страстью своего красноречия. — Вспомните:
Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада, Как ни склоняй она Зевса — мольбами иль хитрым советом, Все ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово: Лишь деревянные стены дает Зевс Тритогенее Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам. [24]24
Геродот, книга седьмая.
Корабли — это и есть те деревянные стены, которые будут несокрушимы и защитят нас от врага!
Афиняне, потрясенные тем, что им придется оставить свою родину, не знали, на что решиться.
Но случилось так, что, в то время как Фемистокл выступал с этой речью, на Акрополе, поднявшись со стороны Керамик, появился молодой Кимон, сын Мильтиада, героя Марафонской битвы. Он шел, окруженный товарищами. Прекрасное лицо его сияло. В руках он нес конские удила.
Все Собрание на Пниксе обернулось к нему. Отсюда, с высоты, Акрополь хорошо виден, и афиняне увидели, как Кимон подошел к храму Афины и положил у порога эти удила — он посвящал их богине. Потом вошел в храм и вышел оттуда с одним из щитов, висевших на стене в храме, помолился богине и, спустившись с Акрополя, пошел к морю. Товарищи следовали за ним. Афиняне поняли: Кимон подтверждал слова Фемистокла — не конное войско спасет Афины, а спасут их корабли.
Зловещий дым пожарищ приближался к Афинам, уже было видно и пламя. Горели селения на афинской земле. По городу снова побежали глашатаи:
— Спасайте свои семьи! Спасайте как можете! Спешите на корабли! На корабли! На корабли!
В городе начались крики, плач. Толпы женщин с детьми, немощные старики, рабы со всяким скарбом своих господ бежали по улицам. Грохотали груженые повозки.
Над Афинами печально тянулись волокна дыма. Афиняне жгли все, что не могли взять с собой. Несмотря на то что стоял яркий, сияющий день, казалось, что все вокруг померкло. Печально глядели горы, оливковые сады на склонах затихли, словно в предчувствии беды… Невиданное, ни с чем не сравнимое зрелище — весь город уходил на корабли. Многие не могли сдержать рыдания. Мужественные в бою, теперь они плакали, как женщины, оставляя врагу Афины. С мечами и копьями в руках, они шли, не оглядываясь, потому что нестерпимо было видеть, как пустеют после них покинутые улицы и жилища. Поднимали глаза к Акрополю, чтобы унести в памяти колонны высоких храмов, украшенных цветными фризами и статуями, которые с упреком смотрели с холма, словно умоляя не покидать их на поругание.
Афиняне шли к морю, шли тесно, будто текла человеческая река, спускались с высоких горных улиц, со склонов холмов. По всему городу ревели коровы, пригнанные поселянами. Лаяли и выли собаки, они бежали за своими хозяевами. Хозяева не могли взять их с собой, но они все-таки бежали с жалобным воем, понимая, что их покидают…
Фемистокл провожал в гавань свою семью.
— Куда же мы теперь, Фемистокл? — спросила Архиппа.
— В Трезену. Трезенцы примут вас.
— Вот мы и разорили свое гнездо, Фемистокл! — пожаловалась Архиппа.
Фемистокл вздохнул, он и сам с тоской только что подумал об этом. Он подозвал верного раба, перса Сикинна, который много лет жил в его доме и был учителем его детей:
— Сикинн, ты поедешь с ними в Трезену…
— Нет, нет! — закричала Архиппа. — Ты, Сикинн, пойдешь со своим господином. Ты будешь охранять его в бою!
Увидев, что лицо Архиппы непреклонно, Фемистокл согласился.
— Но сможешь ли ты Сикинн, воевать с персами? Ты ведь и сам перс.
— Но разве не персы бросили меня, раненного, на поле битвы, когда еще в ту войну мы пришли сюда с нашим царем Дарием? Они бежали, оставив меня на поругание врагу. Ты меня взял к себе, ты меня вылечил, ты всегда был мне добрым господином. Я умру за тебя по первому твоему слову!
— Не будем говорить о смерти. Нам не умирать надо, а побеждать!
На это Фемистоклу никто не ответил. Побеждать! Как поверить в невозможное? Да и верил ли он сам в это?
Фемистокл молчал. Нестерпимая тоска давила сердце. Он поднял глаза к Акрополю, мысленно прощаясь с афинской святыней. Там, за высокими колоннами храма, стоит статуя их богини, одинокая, оставленная…
— Поезжайте, я догоню вас, — сказал он Архиппе.
Он свернул в сторону, поднялся на Акрополь. Хотелось еще — в последний раз! — окинуть взглядом с высоты холма свою родную землю, проститься. Кто знает, придется ли ему вернуться сюда!
Он вошел в храм. Богиня Афина сурово глядела куда-то поверх его головы.
— Клянусь Зевсом! — вдруг прошептал Фемистокл. — А где же эгида богини?
Золотая эгида, украшавшая грудь богини, исчезла.
«Спрятали жрецы! — решил Фемистокл. — Спрятали для персов!»
Он вошел в маленькую комнату позади святилища. Там было сложено все имущество храма — треножники, светильники, старые расшитые покрывала богини… Фемистокл внимательно осмотрел помещение и не нашел эгиды.
«Значит, унесли с собой…»
В самом углу он заметил ларец. Фемистокл открыл его и отшатнулся в изумлении: ларец был полон золота.
— Так вот что они оставили персам в подарок! — пробормотал Фемистокл. — Я так и знал… Но нет, не персам пойдет это афинское золото, а пойдет оно в уплату нашему афинскому войску!
Он спрятал ларец под плащом и вышел из храма.
Город затихал, умирал. Только старики, которые были уже не в силах держать меч в руках, стояли на холме Акрополя и глядели вслед уходящим. Одни могли бы тоже уйти в Трезену, но не ушли вовремя. Другие никуда не могли уйти, потому что были немощны. Теперь они все надеялись и верили, что деревянные стены, о которых говорил оракул, — именно стены Акрополя, хотя они были всего-навсего колючим плетнем. Старики стояли тихие, как дети, и беспомощно плакали, видя разорение своей древней и славной отчизны.