Шрифт:
— Говори, Рифгат, — сказала она, — только пожалуйста, не трогай меня.
— Не бойся, Карима. Я хочу только приласкать тебя, — попытался он снова обнять ее.
Карима неожиданно для него стала серьезной, даже суровой. Она взяла на руки спящего ребенка.
— От тебя я не ожидала этого, — с горечью упрекнула она его.
— Да что ты, Карима! Я просто хотел утешить, жалея тебя…
— Спасибо! — насмешливо поглядела Карима. — Вижу, как ты жалеешь…
Рифгат и сам понял, что чувство, заставившее его потянуться к Кариме, не было жалостью. И все же, не желая сдаваться, сказал:
— Я тебя не понимаю!
— Не притворяйся, Рифгат. А я тебя поняла. Если у тебя возникло это мерзкое желание, я тебя не виню. Но я думала, что ты сумеешь побороть себя. А ты…
— Карима!
Но Карима не хотела его слушать.
— Предупреждаю заранее: если не хочешь, чтобы я сейчас же взяла ребенка и ушла из этого дома, не подходи ко мне с такими мыслями.
Рифгат отошел. Помолчав некоторое время, повернулся к Кариме:
— Положи ребенка в кроватку, пусть спит спокойно.
Увидев, что опасность миновала, Карима уложила ребенка и взялась за работу.
— Прости меня, Карима, я очень ошибся насчет тебя.
— Не ты один, Рифгат. Очевидно, я сама виновата в этом.
6
Теперь Рифгату захотелось в самом деле сказать что-то теплое и ласковое Кариме. Но что он ей скажет? Что она красива? Что она отличная хозяйка?.. «Наиболее приятным для нее было бы, конечно, услышать что-нибудь о Шакире… Почему она сама не спрашивает о нем?»
— Рифгат, — помолчав, заговорила Карима, — если ты не сердишься, я хотела спросить тебя… Ты ходил вчера провожать Миляушу?
— Нет. Знаешь, Карима, Миляуша больше для меня не существует.
— Значит, слух оказался правильным?
— Какой слух?
— Я слышала, что она собирается замуж за одного инженера.
— Да, — сказал Рифгат, — это верно.
— Ты любил ее?
— Любил.
— Наверное, тяжело тебе было?
— Тяжело.
— А сейчас?
Рифгат задумался.
— Как тебе сказать… Должно быть, в моем характере есть большой недостаток: я быстро мирюсь с выпавшим на мою долю несчастьем.
— А сейчас как? Ты все еще любишь Миляушу?
— Не считаю возможным любить человека, который меня не любит.
— А ты знал о том, что она любила Шакира?
— Я никогда не верил, что она любит Шакира.
— Почему? Разве Шакир не стоит этого?
— Не знаю, так мне казалось…
— А Шакир Миляшу любит, да?
Рифгат снова задумался.
— Может быть, мне не следовало бы говорить с тобой об этом, — ответил он. — Но раз ты сама спросила, скажу. Шакир говорил, что любит Миляушу. Но, по правде, я не верил в его любовь к ней.
— Почему?
— Были причины…
В глазах Каримы мелькнула чуть заметная лукавая улыбка.
— А знаешь, Рифгат, — сказала она, — ты ведь и сам не любил Миляушу по-настоящему.
Рифгат даже обиделся:
— Как ты можешь говорить это, Карима!
Не ответив ему, Карима повернула разговор в неожиданную для Рифгата сторону.
— Знаешь, Рифгат, — сказала она, — нам, и мне и тебе, надо еще пройти испытание временем.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты был сегодня на заводе в нашем цехе? Видел только что собранные часы?
— Ну, видел.
— Это уже настоящие часы, верно? Они ходят, показывают время. И все-таки их еще не выпускают в свет. Они проходят довольно длительный испытательный срок. И у человека тоже должен быть такой испытательный срок.
— У человека? Человек проходит испытание всю жизнь, со дня появления на свет.
— Может быть, мое сравнение не совсем удачно, — улыбнулась Карима. — Я беру период нашего созревания. Скажем, мы достигли того возраста, когда получают паспорт. Можно сказать, стали вполне взрослыми. Однако мы еще, как невыверенные часы, многого не знаем в себе. Большинство часов хорошо проходит испытательный срок, но бывают и такие, что не выдерживают проверки. Вот и я не смогла выдержать испытательный срок, ошиблась…
— Да, — согласился Рифгат, — у тебя получилось не совсем ладно. Теперь, конечно, и сама раскаиваешься.
— Вот ведь и ты так думаешь! — обиженно сказала Карима.
Рифгат не понял ее:
— Как?
— Ты, конечно, знаешь, Рифгат: когда рождается ребенок, мать все поздравляют. Действительно, рождение ребенка — большая радость для женщины. А меня с этой большой радостью не поздравил ни один человек. В лучшем случае проявили лишь сожаление. Все осудили, с презрением отвернулись многие знакомые, родные, даже родители. И превратили мою радость в горе. А я не могу даже обидеться на них: они поступили так не потому, что хотели мне зла…