Наконец Рифгат повернул к своим воротам. «Больше задерживаться нельзя, — подумал он. — Наверно, не спят, дожидаются меня. Обеим с утра на работу…»

Миляуша и Гульниса, проводив гостей, давно уже легли, но не могли уснуть. Гульниса беспокоилась о Табанакове. Инженер очень пришелся ей по душе. Непонятно только, почему он ушел вместсе с Рифгатом. «Уж не заподозрил ли в чем-нибудь Миляушу?» — тревожилась она.

Эта мысль долго не давала ей уснуть. И вдруг она услышала тихие всхлипывания.

— Миляуша, дочка, никак ты плачешь?

— Хочется плакать, мама.

— Что случилось?

— Рифгата жаль…

Гульниса вздохнула облегченно.

— Чего его жалеть? Что с ним случилось?

— «На нашей, говорит, улице свет погас». Бедняжка!..

— Не дури! Почему это он бедняжка? Ему ничего не сделается. Он еще молод. По правда сказать, ему еще рано думать о девушках… Ты подружилась с хорошим человеком, про остальное забудь. Спи!

К утру следующего дня Рифгат несколько успокоился, но настроение все-таки у него было не из хороших. Мать почувствовала, что это связано со вчерашним визитом к Миляуше, однако не беспокоила сына расспросами, раз сам он помалкивал. Рифгат вырос без отца, поэтому мать была ему особенно близка, у него не было от нее секретов. Только в делах любви он не был откровенен. Мать и не требовала от него этого. «Был бы умен, — рассуждала она про себя, — сам смекнет, что делать, а когда найдет нужным, и с матерью посоветуется…»

Рифгат решил хранить в тайне свое оскорбленное чувство. Присутствие матери успокаивало его, и хотя дома было гораздо меньше житейских удобств, чем в госпитале, все здесь было милым и родным. По старой привычке, проснувшись, он хотел принести из колодца воды, а ведра оказались полными. Все хозяйственные заботы выполняла теперь Карима.

Гульсум приготовила Рифгату завтрак. Настало время ей идти в школу.

— Постараюсь освободиться пораньше, — озабоченно сказала она. — Тебе, наверно, захочется куда-нибудь сходить, сынок?

— Ладно, мама, обо мне не беспокойся. Если мне захочется пойти, я не забыл, как запирать дверь.

В домашнем хозяйстве дела для Рифгата не находилось.

В дровянике все оказалось в порядке: дрова распилены, расколоты и аккуратно сложены в поленницу, только маловато их. «Надо будет заготовить на всю зиму, — решил Рифгат. — Только куда обратиться?

В военкомат, что ли? Нет, схожу-ка в городской Совет. Кстати, и Санию-апа повидаю».

Молодого командира-фронтовика Раиса Лазаревна встретила особенно ласково.

— Мне нужна товарищ Ибрагимова.

— Сания Саматовна на заседании, — сказала Раиса Лазаревна. У вас что-нибудь спешное, товарищ офицер?

Дело Рифгата было, конечно, не спешным. Но ведь он не какой-нибудь бездельник, а офицер-фронтовик, который вот-вот должен уехать на войну.

— Да, — сказал он, — у меня время ограничено.

— В таком случае попробую шепнуть Сании Саматовне. Как о вас доложить, товарищ офицер?

— Рифгат Сабитов.

Оставшись один, Рифгат усмехнулся:

— Кажется, этой мадам очень нравится слово «офицер»…

После Октябрьской революции долгие годы слово «офицер» для советских людей было чуть ли не бранным, а во время войны оно опять начало входить в обиход, и Раиса Лазаревна с удовольствием подчеркивала это.

Послышались знакомые быстрые шаги. Рифгат подумал: «Она!» И раньше, будучи в школе, он узнавал ее по звуку шагов в коридоре.

Сания-апа все та же. Тот же высокий лоб, тот же светлый, открытый взгляд. На ней все тот же синий костюм с белоснежным воротничком.

Рифгат бросился к ней.

— Здравствуйте, Сания-апа!

— Неужели это ты, Рифгат! Здравствуй, дорогой! — Сания крепко пожала ему руку и тут же взглянула на часы. — Ты как, очень спешишь?

— Могу и подождать, — сказал Рифгат. — Или зайду позднее.

— Пожалуйста. У нас заседание… Впрочем, если никуда идти не надо, можешь посидеть, послушать. Узнаешь, кстати, кое-что про нашу жизнь в Ялантау.

— С удовольствием.