Продвигаясь с толпой, Газиз вошел в университет. Длинные темные коридоры и площадки лестниц — все было заставлено какими-то аппаратами, приборами, высокими, как шкафы, ящиками. Как на вокзале, лежат чемоданы, связки бумаг, чайники. На чемоданах сидят пожилые женщины, как бы ожидая прихода поезда.

От такого зрелища Газизу стало не по себе.

«Да, война! — вздохнул он. — В таких условиях какая может быть учеба…»

Ему дали адрес общежития Миляуши, и Газиз направился туда. В пустом коридоре была только сторожиха.

Разговорившись с Баязитовым, она сочувственно проговорила:

— Не знаешь, учиться приехали или работать!

Газиз хотел посмотреть комнату, где жила Миляуша. В это время появилась шумная стайка девушек, и полутемный коридор сразу ожил. Несколько девушек в лыжных костюмах подошли к столу.

— Гайнамал-апа, писем нет?

Сторожиха открыла ящик и достала несколько писем.

— Возьмите. А где же Миляуша?

— Миля? Сейчас придет. Миля! Тебе письмо!

Дверь распахнулась, и, впустив за собой облако морозного пара, вошла Миляуша.

— Письмо? Мне? Где оно?

В коридоре было темно — она не заметила сидевшего около стола отца. На душе Газиза потеплело. «Бедняжка, как она ждет писем от нас», — подумал он, поднимаясь. Но Миляуша нетерпеливо назвала другое имя:

— Где письмо, девчата? Не от Рифгата ли?

Растерявшись, Газиз стоял в толпе девушек.

Ответила Миляуше сторожиха:

— Рифгат у тебя на уме! А тут отец к тебе приехал!..

Миляуша увидела отца и смущенно бросилась к нему:

— Ой, папа!..

Звонкий голос ее прозвучал как-то совсем по-детски. Она не кинулась ему на шею, как бывало в пору детства, но и сама не заметила, как очутилась в объятиях отца.

Миляуша провела отца в свою комнату. Познакомила с подругами и сразу заговорила об университетских делах. Оказалось, учение шло плохо. Не только студентам, даже преподавателям приходилось отрываться от занятий. Вот и сегодня они работали на вокзале, выгружали вагоны, вернулись усталыми. В здании университета разместилось отделение Академии наук, эвакуированное из Москвы. Не только инвентарь, но и работники академии приютились здесь, пока найдут им соответствующее помещение и квартиры. Приехали из Москвы и Ленинграда и большие ученые…

Газиз поинтересовался, как питаются студенты. Девушки только переглянулись и засмеялись.

— Да, ведь нам пора идти в столовую! — сказала одна из них.

— Миляуша, пригласи отца. Идемте, Газиз Баязитович, посмотрите нашу столовую.

— Спасибо, я сыт. А вы идите.

Отец и дочь остались вдвоем. Газиз осмотрел Миляушу с ног до головы. Байковый лыжный костюм, который недавно послал ей Газиз, был сильно потрепан.

— Быстро же износила! — отметил Газиз.

— На работу надеваю. Все время на работе, как не износиться!

Отец снова сочувственно оглядел дочь.

— Трудно приходится?

Снизив голос, Миляуша призналась:

— Трудно, папа. Очень трудно. Сегодня выгружали дрова. Сырые, тяжелые…

«Ведь она считала за труд и мытье посуды», — подумал отец. Миляуша показалась ему жалкой.

— Скучаю по маме, — добавила Миляуша, — и по тебе…

— Как идет учение?

— Программу выполняем. Конечно, приходится много сидеть, даже по ночам.

— И питание, конечно, неважное, судя по словам твоих подруг?

— Где там до маминых перемечей!

Отец положил руку на плечо дочери и глубоко вздохнул.

— Поедешь домой, доченька, возьму с собой к матери.

Миляуша испугалась:

— Зачем?

— Тяжело тебе, доченька, продолжать учебу. И матери так легче будет, — сказал Газиз.

Он рассказал ей, что призван в армию и должен скоро уехать.

Эта весть не особенно удивила ее, она как будто давно ждала, что так и должно быть. Закрыв глаза, прижалась к груди отца.

А когда подняла лицо, Газиз увидел ее серьезный взгляд.

— Нет, папа, — сказала она тихим, но твердым голосом. — Из университета можно уехать только на фронт. А домой?.. Нет, не поеду, папа! Знаю, что маме будет тяжело. Но кому сегодня легко?

Газиз, как бы не узнавая дочери, пристально посмотрел ей в лицо. В самом деле, Миляуша ли это? Ребенок, три-четыре месяца тому назад ушедший из-под материнского крыла, когда она стала такой?

— Доченька!.. — Голос Газиза прозвучал взволнованно.

— Я ведь ничего теперь не боюсь, — сказала Миляуша.