Шрифт:
— Ой-ой-ой, крикун! Живой, оказывается! Вон как тебя укутали!
Как раз в этот момент в избу вошел Карпов.
— Вот они, оказывается, где! — обрадовался он. — Добрались живыми? Устроились?
— Вася, где ты пропал?.. Погоди, что у тебя с лицом? — встревожилась жена.
Карпов тронул щеку, улыбнулся:
— Немного пощипало. Снегом потер, отойдет!
Бабушка усиленно приглашала его раздеться:
— Замерзли, наверно? Одежда-то больно легка…
— Спасибо, — сказал Карпов. — У меня еще дела.
Он сунул руки в большие меховые рукавицы и повернул к двери.
— Надолго, Вася?
— Скоро вернусь!
Карпов вышел и, чтобы не выпустить тепло из избы, поспешно захлопнул дверь. Мария Гавриловна взяла ребенка на руки.
Женщина-хозяйка, кивнув на дверь, спросила:
— Кем он вам приходится?
— Муж.
— Муж? Вот счастливые люди!
Как бы оправдываясь перед хозяйкой, Мария Гав риловна сказала, что мужа не отправили на фронт потому, что он нужный заводу инженер.
— Это большое счастье — в такое тяжелое время иметь рядом мужа, — вздохнула хозяйка.
Оказывается, ее муж отправился на фронт в первые дни войны и она осталась с свекровью-старушкой и тремя детьми. С хлебом туговато, но пока есть еще овощи и картошка, молоко и яйца, жаловаться грех. Колхозные дела идут, хоть мужчин осталось мало. Женщины не сдаются. Сено косят, сами запрягают лошадей, пашут землю…
— Все это ладно бы, — сказала женщина, — да вот тяжко, что от мужа весточки нет. Что на фронте-то делается? Вы там, в Москве, лучше, наверно, знаете.
— Около месяца мучаемся в дороге, Не больше вашего знаем.
За дверью послышались мужские голоса.
Вошли Карпов и Аркадий Андреевич, за ними — мальчик-кучер с мешком на плечах.
Вскоре уселись за стол. На чисто выскобленном столе стоял большой глиняный горшок с горячей пшенной похлебкой. Рядом чугун с рассыпчатой картошкой.
Хозяйка и старушка-свекровь сидели на скамейке около печи, не сводя глаз с гостей. Казалось, они ждали от приехавших из Москвы каких-то больших новостей.
Мария Гавриловна так и поняла их.
— Вот наш Аркадий Андреевич, — сказала она, — недавно из Москвы и слушал там самого Сталина.
С полатей неожиданно для всех послышался удивленный голос:
— Да ну! Не врешь?
Все посмотрели вверх и засмеялись. С полатей, свесив голову, смотрел мальчик, его широко раскрытые глаза в свете лампы поблескивали по-кошачьи. Рядом с ним лежала такая же беловолосая девочка.
Бабушка ворчливо шикнула на них:
— Что это за порядок! Не спят в полночь. Спите, чтобы не слышала вас больше!
Но Аркадий Андреевич улыбнулся и подмигнул мальчику.
В этой деревенской избе, хотя было уже за полночь, долго не могли заснуть.
Карповых положили спать на печку. Сон был сладок.
Только под утро Мария Гавриловна проснулась, — ей показалось, что где-то прогремел выстрел.
— Что это? — испуганно спросила она.
— Э-э-э! Дед-мороз стреляет! Стена трещит… — отозвался чей-то сонный голос.
«Должно быть, лютый мороз! — беспокойно подумала Мария Гавриловна. — Как мы поедем в такую стужу?»
И действительно, день родился еще более морозным.
Когда Губернаторов и Карпов поднялись, в большой печи уже шумливо потрескивал огонь, а хозяйка возилась с горшками. Бабушка выходила давать корм скоту. Только малышей не было слышно.
Карпов разбудил мальчика-кучера и велел запрягать, Мария Гавриловна стала готовиться в путь.
Провожало обоз чуть ли не все село. Женщины, седобородые старики, закутанные старухи, детишки в шубенках — все вышли проводить гостей.
— Счастливого пути вам, московские! — слышались голоса.
7
Однако дорога оказалась не очень счастливой. Вчера возчики утверждали: «Сильней этого мороза не будет, переломится…» Но сегодня, выехав за околицу, переговаривались: «А вчера было куда теплее».
И лошади утомились раньше, то и дело стали останавливаться. Сани и сбруя не выдерживали тяжелых грузов: то сломается что-то, то порвется.
Неожиданная беда случилась с Мариек Гавриловной.
В одном месте дорога круто пошла под гору, и все подводы бойко покатили вниз. Лошадь, подталкиваемая санями, ускорила бег. Сани бросало из стороны в сторону. Возчики оживились, послышались их громкие восклицания. Возчик Марии Гавриловны, увидев, что передние подводы двинулись рысью, пронзительно гикнул и начал подхлестывать лошадь: «Айда, не спи!..» Он даже запел песню и не сразу расслышал тревожный голос Марии Гавриловны: