Вот только она совсем не замечала, что, пока она смотрела на императора, кое-кто другой, не отрываясь, смотрел на нее саму.

– Инло! – воскликнули Минъюй и Чжэньчжу.

Минъюй, поколебавшись немного, неловко выдавила:

– Благодарю тебя… за этот раз.

– Нет нужды, – ответила Вэй Инло. Она посмотрела куда-то в сторону и, улыбнувшись, сказала: – Вы как раз кстати, мне понадобится ваша помощь кое в чем…

Представление удалось на славу. Сегодня был день рождения Сына Неба, за работой слуг особо не следили. Их отпустили посмотреть фейерверк и тем самым разделить радость с виновником торжества.

Вот только теперь-то они почему болтались снаружи? Фейерверк уже давно отгремел.

– Что такое? Что вы тут шатаетесь? – закричал шедший впереди императорской процессии Ли Юй на толпу служанок и евнухов, которые едва не сшибли их с ног. – Совсем правила позабыли? Куда вы так летите?

На улице было слишком темно, у них на всех был только один фонарь, который служил им единственным источником света. Теперь же, увидев, с кем они только что столкнулись, каждый побледнел от страха. Все они поспешили опуститься на колени, умоляя о прощении.

– Спроси, что там произошло, – наклонился Хунли. – Они все из дворца Чанчунь выбегали.

– Отвечайте! – рявкнул Ли Юй. – Что случилось?

Все перепуганно косились друг на друга, лишь одна служанка набралась смелости:

– Управляющий Ли, говорят, что во время фейерверка на дворец Чанчунь упала звезда. Сейчас все бегут туда, чтобы поглядеть на фею-небожительницу!

Ли Юй усмехнулся:

– Вы будто вчера родились, во всякие небылицы верите! Как погляжу, это не фея с небес спустилась, а вы совсем разум потеряли!

– Ли Юй! – внезапно приказал Хунли. – Идем во дворец Чанчунь.

Ли Юй на мгновение опешил, а потом быстро приказал слугам:

– Слышали? Меняем направление! Идем во дворец Чанчунь!

Вся процессия развернулась. Теперь император, собиравшийся было осчастливить этой ночью старшую наложницу Шу, направился во дворец Чанчунь.

Рассеянно постукивая пальцами по подлокотнику сиденья, Хунли и сам не понимал, что надеялся там увидеть. При одном лишь упоминании феи-небожительницы перед его глазами всплыла та хрупкая фигурка в красном, в голове снова зазвучали строки сунского поэта…

Хоть на дворе и стояла глубокая ночь, дворец Чанчунь сиял, как в полдень.

Доносилась музыка.

В противовес великолепию и торжественности гремевших на празднестве западных инструментов, эта мелодия оставляла послевкусие спокойствия и уединенности, будто звучала для одного только Хунли.

– Стойте, – приказал император. – Дальше я сам.

Императорская процессия остановилась, Хунли, не без помощи Ли Юя, спешился, а затем в полном одиночестве вошел во дворец. Его высокий статус не позволял ему обходиться без сопровождения прислуги. Но поскольку он отдал приказ, Ли Юю и остальным оставалось лишь беспрекословно подчиниться и наблюдать издалека.

По всему двору были развешаны белые фонари, напоминавшие маленькие лунные диски, застрявшие в ветвях цветущего османтуса.

В лучах лунного света кружилась фея-небожительница.

Сначала Хунли показалось, что зрение его подвело, ведь перед ним явно была фея реки Ло, сошедшая с картины, подаренной императрицей. Ее широкие рукава кружились и развевались, пока небожительница танцевала.

Но, приглядевшись, он понял, что перед ним была императрица, одетая в наряд героини того полотна.

Госпожа Фуча была безупречной императрицей и матерью всей Поднебесной, но как женщина немного холодна и зажата. Кого могла заинтересовать статуя в храме? Постель куда надежнее согреет очаровательная и пленительная красавица с роскошными формами, вроде благородной супруги Хуэй.

Наряд небожительницы, казалось, избавил ее величество от тяжких забот, их унес ветер, оставляя женщине кокетство, свободу и непринужденность.

Как, танцуя под луной, не отрешиться от всего мирского?

Она все танцевала и пела, но внезапный порыв ветра всколыхнул ее одежды. Будто сами небожители, любовавшиеся этой красавицей и ее танцем, решили забрать ее к себе в лунные чертоги, чтобы та составила компанию Чанъэ [111] . Там она будет лишь петь и танцевать, и красота ее никогда не увянет, а сама она останется навечно юной.