Это было произнесено разбитным голосом профессионального магазинного зазывалы, записного весельчака и балагура. Контраст между интонацией и содержанием речи был настолько ужасен, что у Фейт задрожали руки и пересохло в горле.

— Брент Киилер! — воскликнул Бакли. — Узнаю голосок этого засранца!

— Вы думаете, они действительно... — испуганно начала Недра.

Но тут из репродуктора донеслось:

— А теперь, друзья мои, дабы поднять ваш аппетит и настроение, мы дадим вам послушать последние слова, точнее, последние визги, писки и дрызги наших многонеуважаемых и скоросъедаемых.

Фейт чуть не потеряла сознание, когда из репродуктора донеслись крики и стоны Стивенса и Фарука. Стивенс честил своих мучителей последними словами, Фарук перемежал мольбы о пощаде с яростной бранью. Было страшно представить, что сейчас происходит на стадионе... Поверх воплей Стивенса и Фарука раздавался противный довольный смех Брента Киилера.

Фейт закрыла уши.

— Господи, можно как-нибудь выключить этот ужас? — закричала она.

Недра повернула ручку выключателя — но без результата. Внутренняя радиосвязь не отключалась.

— Я сейчас доберусь до него! — воскликнул Джим. Он схватил массивный степлер, вскочил на стол, быстро открутил решетку, прикрывавшую громкоговоритель, и несколькими ударами степлера разбил его. Репродуктор наконец затих.

Джим спрыгнул со стола. Все удрученно молчали.

— Почему же мы так долго ничего не замечали? — воскликнула Недра. — Как получилось, что столько людей погибло прежде, чем мы заволновались всерьез? Ведь наверняка можно было с легкостью уничтожить всю эту дрянь еще в зародыше!

— Быть может, мы не такие уж хорошие, чистые и психически здоровые, какими себя воображаем, — сказал Джим. — А потому и сидели до последнего, пока жареный петух не клюнул...

— Мы замечали, — возразил Ян, трагически разводя руками. — Чуть ли не с самого начала замечали. И понимали. Только ничего не предпринимали. А когда решились — оказалось, что уже поздно...

— Но почему вдруг оказалось, что уже поздно? — в бессильной ярости спросил Джим. — В нас что, слишком много или слишком мало добра? Мы что, трусливо избегали сделать то, что следовало сделать? — Тут он воровато покосился на Фейт. — Или мы были заражены и были частью этой мерзости, потакали ей?

Засыпав друг друга вопросами — то ли риторическими, то ли бессмысленными, — они опять замолчали.

Фейт внезапно подумала о своей матери. О том, как люто она ее ненавидит. Быть может, Джим попал своими словами в самую точку...

Стивенс говорил, что Университет приобретает характер тех людей, которые его посещают. Он как бы отражение их преобладающих качеств. В этом случае ненависть Фейт к матери стала одним из кирпичиков, из которых создался этот., монстр. А может, недоброе отношение к матери открыло злу доступ в душу Фейт, и она невольно укрепляла мощь этого монстра...

— Я ненавижу свою мать, — внезапно отчетливо произнесла Фейт. — Возможно, именно поэтому я не замечала или не хотела замечать того, что происходило вокруг. Возможно, именно поэтому я ничего не предпринимала... И, может статься, именно из-за этой ненависти я являюсь частью мерзостного зла...

— А я ненавижу свою бывшую жену, — признался Ян. — Люто ненавижу.

Недра нервно облизала губы и, потупив глаза, произнесла:

— А я всем сердцем желала смерти своему начальнику...

— Да будет вам! — перебил ее Бакли. — Развели тут доморощенную психологию! Даже если вы все правы — что с того? Какой будет план дальнейших действий? Пригласим всех родных, близких и начальников, падем перед ними на колени, попросим прощения и помиримся? Устроим, так сказать, пир любви во время чумы?

— Конечно, нет, — огрызнулся Ян.

— А тогда на черта разводить антимонии? Давайте обратимся к миру по радио, скажем: избавьтесь от враждебности друг к другу и вообще от дурных чувств. И в промежутках между абзацами нашего обращения пустим музыку Моцарта. Пам-пам-па-па! "Говорит радиостанция "Совесть планеты". Мы ведем свои передачи прямо из задницы..." Пам-пам-па-па!

Ян тяжело вздохнул.

— Если бы все разошлись с территории Университета, — сказал он, — то это заметным образом снизило бы его мощь. Ведь людская враждебность и отрицательные эмоции студентов и преподавателей действительно составляют как бы мускульную силу Университета...

— Случись подобное чудо, — с насмешливой горечью возразил Бакли, — а при данных обстоятельствах и помыслить об этом смешно, это было бы лишь временным затишьем. Как только люди вернутся в университет, прежний бардак продолжится.

— Это все пляска на костях, пустое зубоскальство, — сказал Ян. — Ты можешь предложить что-нибудь конкретное, умное?

Бакли фыркнул:

— Что-нибудь конкретное и умное? Мы влезем в компьютерную систему администрации и расформируем университет — то есть рассортируем студентов и преподавателей по окрестным университетам. Их как бы не станет. И Университет — сдох.