– Показать? Святая наивность! Вы полагаете, ее можно не узнать? Да вы определите ее на расстоянии двух километров от цели, без всякой посторонней помощи. Я слабо разбираюсь в авиационной терминологии, вот вы сказали - "прикроем", боюсь, тут не прикрывать, а отсекать надо.

– Задача понятна - отсечь! Не беспокойтесь, Валерий Васильевич, будет исполнено в лучшем виде: прикроем, отсечем и блокируем.

На этом мы и расстались.

В тот же вечер я поговорил с Татьяной. Сколько-нибудь достоверных сведений об увлечении Игоря и сопутствующих этому событию инцидентов у нее не было, она только сказала:

– Какой-то он психованный в последнее время ходит. Хотя занимается... Доказывает! Вадьке, кажется, он про какую-то девчонку болтал, да я не обратила внимания...

В дни, оставшиеся до открытия памятника, я невольно думал о Пепе больше обычного. Человек на редкость открытый и компанейский, в чем-то даже рубаха-парень, в делах, что принято называть сердечными, он был исключительно скрытен и всякие разговоры на эту тему пресекал мгновенно.

За все годы нашего теснейшего общения мне лишь однажды случилось прикоснуться к интимной стороне его жизни. Вскоре после войны он получил задание: оттренировать летчицу-спортсменку, назову ее условно Анной Ковшовой, к выступлению на воздушном параде. Девушка оказалась способной ученицей и, вероятно, незаурядным человеком, и ко всему она еще была очень хороша собой.

После тренировок Пепе смотрел на меня лунатическими глазами и несколько раз говорил:

– Ну, знаешь, ради такой девки не то что под мостом пролететь, можно под поездом проскочить...

На аэродромах, как в небольшой деревне, знают обычно все и про всех. Имя Пепе стали все чаще упоминать рядом с именем Ани Ковшовой.

Помню я спросил Пепе: не тревожат ли его эти разговоры?

– Пусть, - сказал он, ничего не отрицая, не оправдываясь, но и не развивая темы, и неожиданно: - Завидуют. И правильно!

За три дня до воздушного парада Анна Ковшова разбилась.

Выполнив на малой высоте стремительный комплекс фигур высшего пилотажа, она уходила с летного поля в перевернутом полете - на спине, уходила ниже, чем предусматривало задание, и, оборачивая машину полубочкой в нормальное положение, зацепила крылом за землю...

Я видел Пепе у гроба Ковшовой. Он смотрел в одну точку и, могу поручиться, никого и ничего не видел. Его неподвижное лицо было как маска, только нижняя губа мелко-мелко и непрерывно дрожала.

За час до условленного времени Татьяна предупредила, что Вадим поехать не сможет - подошли срочные регулировочные работы на новой аппаратуре, - а она заскочит за мной, и мы отправимся вместе. И правда, заскочила, да еще на мотоцикле.

– Ты хочешь, чтобы я ехал на твоем снаряде?

– А что? Все ездят, и никто не жалуется.

– Как-то не по возрасту мне, Тань, и потом всем ты посторонняя, а мне как-никак дочка.

– Предрассудки! Главное, не помогай мне на поворотах...

Что было делать? Я не люблю мотоцикл и не стесняюсь в этом признаться. На мой взгляд, у этой машины есть принципиальный недостаток у нее мало колес, и это несовершенство конструкции не компенсируется мастерством и талантом водителя...

Но я люблю свою дочь, хотя и у нее есть свои принципиальные и весьма серьезные недостатки. В конце концов победила Татьяна, и минут за двадцать до начала церемонии мы шикарно подкатили на Таткиной "Яве" к устью бульвара, где высилось непонятное, окутанное белой тканью сооружение.

Народу собралось порядочно, а люди все подходили и подходили. Подъехала черная "Волга", из машины не спеша выгрузился генерал Бараков. Да-а, потрепало время Федора Ивановича, тучен стал, тяжел; следом приехал Осташенков; Станислав изменился меньше, но от прежнего Славки остались разве что бойкие цыганские глаза и стремительная походка. К величайшему своему удивлению, я сразу узнал Шуру Арефьеву, хотя мы и не виделись с самой войны...

Галя, Валерий Васильевич и Ирина пришли вместе, чуть позже показался Игорь, он был с девицей. Ничего хищного я в ней не обнаружил: тоненькая, глазастая, в коротенькой черной юбочке, в черном свитере, в распахнутой модной курточке. И лицо живое, смышленое. Единственное, к чему можно было придраться, - перекрашена была девочка, особенно глаза...

– Ничего кошечка, - сказала Татьяна, стрельнув глазами в сторону Игоревой спутницы, - и никаких признаков тигры я лично не обнаруживаю.

– Пожалуй, Валерий Васильевич действительно преувеличил, но все-таки не будем терять бдительности, Тань.

Мы едва успели поздороваться с Галиной Михайловной, Ириной и Каричем, как начался митинг.

Первое слово произносил незнакомый моложавый мужчина, вероятно, представитель городского Совета.

Он сказал все, что говорят в таких случаях:

– Наш город, открывая этот скромный памятник замечательному советскому летчику-испытателю Петелину, выражает этим уважение к памяти человека, отдавшего всю свою жизнь, свое пламенное сердце народу и Родине...
– После этих слов он перечислил основные даты жизни Пепе, назвал все ордена, которыми тот был награжден. И закончил традиционно: Разрешите митинг, посвященный открытию памятника Герою Советского Союза, летчику-испытателю первого класса Петелину Петру Максимовичу, считать открытым. Слово предоставляется генерал-майору авиации, заслуженному летчику-испытателю СССР Федору Ивановичу Баракову.