Бараков снял фуражку, поднялся на возвышение и тихо сказал:

– Ну вот, Петя, ты и вернулся к нам. Я еще не видел, каким тебя изобразил скульптор - наверное, молодым и красивым; говорят, он старался и сделал все как надо, но мы, товарищи твои, летчики трех поколений, помним тебя честным, добрым, никогда не унывающим. Ты был самым талантливым среди нас, и мы старались хоть немножко походить на тебя. И сегодня стараемся. Одним это удается больше, другим меньше, но главное в чем? Мы и теперь учимся у тебя если не летать - это, увы, невозможно, - то жить...

Я посмотрел на Игоря. Он опустил голову и, как мне показалось, внимательно слушал Баракова. Вплотную с Игорем, прижавшись к нему и обхватив рукой за плечи, стояла Таня. Когда она успела чуть-чуть оттеснить Людмилу, я не заметил, подумал: "Молодец Таня, знает, что делает".

У Гали было отсутствующее, замкнутое лицо, она держала под руку Карича и едва ли слышала, о чем говорит Бараков.

– Пять лет прошло, как мы не видели тебя, Петя, - продолжал Бараков.
– Нам не стыдно за прожитые годы. Мы работали и работаем много. Доделали и то, что не успел сделать ты... Теперь мы сможем приходить к тебе с цветами, как полагается по традиции, и со своими мыслями, может быть, с бедами, и обязательно - с радостями. Мы снова будем рядом. И за это наша благодарность искусству, не дающему оборваться ниточке жизни...

Наконец настал самый торжественный момент - уже появились ножницы на тарелке: предстояло разрезать ленту и спустить покрывало.

В этот момент произошло какое-то короткое замешательство. Не знаю, кто должен был разрезать ленту по плану, но думаю, что слова Баракова, произнесенные им в полный голос, оказались для устроителей церемонии совершенно неожиданными.

– Тут, товарищи, присутствует сын Петра Максимовича Петелина - Игорь Петелин. Мне кажется, это будет справедливым, если мы доверим и поручим ему разрезать ленту...

Игорь, не сразу понявший, что он должен делать, замешкался, потом медленно, как-то неуверенно, словно с опаской, двинулся вперед.

– Запомните этот момент, Людмила, - тихо сказал я, наклонившись к самому уху девушки.

Она обернулась, да так резко и неожиданно, что я чуть было не отпрянул в сторону. Запомнились ее растерянные, нагловатые и совершенно еще детские глазищи и сбивчивый, пожалуй, испуганный шепоток:

– А откуда вы, собственно говоря, знаете, как меня зовут?

– Я вообще все знаю, Людочка, все. Смотрите внимательно и запоминайте!

Игорь разрезал ленту, и с камня сползло покрывало.

Памятник нельзя рассказать. Как ни старайся, слова все равно будут лишь бледной тенью настоящей работы. Громадный орел с неестественно раскинутыми, ломающимися крыльями был изваян на обломке гранитной скалы. В необработанной глыбе скульптор выполировал одну довольно большую плоскость неправильной формы, и на ней профиль Пепе, смеющийся, дерзкий, чуточку приукрашенный...

К памятнику потянулись люди.

Несли цветы. Гвоздики, гладиолусы и тюльпаны скрыли постамент и поднялись к лицу Петелина.

Игорь подошел ко мне, поздоровался и сказал:

– А это Люда.

– Знаю, мы уже познакомились.

– Она вам нравится?

– Пока нравится. А чтобы насовсем понравилась, надо познакомиться ближе. Подойди к матери, Игорь. Это надо сейчас, - сказал я и спросил у Людмилы: - Вы согласны со мной?

– Согласна, - сказала она.

Игорь чуть заметно пожал плечами, но спорить не стал, пошел.

– Чем вы занимаетесь, Людмила?
– возможно мягче спросил я.

– Учусь на продавщицу... А вы не знаете, кто эта рыжая, которая к Игорю опять клеится?

– Очень хорошо знаю - моя собственная дочка - Татьяна.

– А вы кто Игорю будете?

– Как бы поточнее объяснить? У него, - я кивнул головой на памятник, - у Петра Максимовича я был на войне ведомым... Или это вам непонятно - ведомый?

– Выходит, вы тоже летчик?

– Бывший. А что, непохож?

– Совсем даже непохожи! А дочка ваша...

– Не беспокойся, Люда, моя дочка уже сто лет замужем, а с Игорем они приятельствуют с детства.

– Слушайте, вы жутко хитрый!
– рассмеялась вдруг девчонка.
– Вы мне точно нравитесь.

– Благодарю, - сказал я и сразу же спросил: - Хотите, Люда, доброе дело сделать? Пусть Игорь побудет сегодня дома, с матерью, с сестрой... Все-таки такой день у них.

– Разве же я его держу?

– Людочка, я с вами откровенно говорю, вы, конечно, поступайте как найдете нужным, только постарайтесь понять: Галине Михайловне сегодня трудно. Памятник, прошлое... старая жизнь и новая... Человеку помочь надо.

С Людой мне пришлось потом встретиться еще несколько раз. Не берусь утверждать, что я до конца понял девочку, но все-таки некоторое представление о ней и ее жизни у меня сложилось.