Девушки расхохотались, рыжая хлопнула подругу по плечу.

— Слышала, Ань? Никак — звезда! А ты, значит, его менеджер? — спросила она, прищуриваясь. — Или всё-таки герой? Спасаешь мир по ночам, а днём таких как мы возишь?

— Спасаю, — кивнул я. — От скуки, от пробок, от плохого настроения. Полный спектр услуг.

— Ой, я влюбилась! — театрально вздохнула рыжая. — Ань, он ещё и остроумный! Где таких берут?

— В «Ладах» с собаками, — ответила каштановая, ткнув её локтем. — А зовут-то тебя как, герой? Или нам тебя «один блондин - сам себе господин» называть?

— Станислав, — ответил я, сворачивая на шоссе. «Забавные, — подумалось мне. — Их болтовня сейчас — как вода после пустыни. Может, и правда не всё так мрачно? Хотя с моим везением они сейчас скажут, что Никак — шаманский дух».

— Стас! — повторила рыжая, будто пробуя имя. — Классное имя. Слушай, а девушка тебе не нужна? Мы тут свободные, весёлые, даже печенье у нас есть.

— Лен, прекрати! — шикнула каштановая, но сама хихикнула. — Хотя да, Стас, подумай. Мы готовим вкусно, шутим много. И собачке твоей обещаем печенье повкуснее выбирать!

— Обещаете? — усмехнулся я. — Тогда подумаю. Но сначала до Прекрасных Курсантов довезу.

— Ну вот, а мы уже мысленно свадьбу планировали, — притворно надулась рыжая. — Никак, скажи ему, что мы лучшее, что с ним случилось сегодня!

Пёс повернул голову, посмотрел на девушек, потом на меня — глаза хитрые, умные. Фыркнул разок, будто сказал: «Сами разбирайтесь».

— Предатель! — воскликнула каштановая, смеясь. — Стас, он нас сдал! Теперь точно бери нас в команду, а то пропадём без защиты!

Я покачал головой и улыбнулся ещё шире. «Да уж, — подумалось мне. — Может, мир не так страшен? Пожить бы немного нормально, пока вся эта мистика опять не захлестнула». Смех девушек звенел в салоне и впервые за целый день мрак в голове отступил. Высадил их у дома через полчаса, они помахали, сказали «спасибо, удачи на дорогах», и ушли, оставив в салоне лёгкий запах духов и покой, которого давно не было.

Ехал домой, Москов вокруг гудела огромным количеством машин, фонари отражались в неглубоких лужах, мокрый асфальт блестел, как чёрное зеркало. Я наслаждался этим гулом и редкой, особенно в последние дни, внутренней тишиной, которая напоминала мне долгожданный глоток воздуха после долгого ныряния. Никак посапывал, радио хриплым голосом старого рокера напевало: Огонь дрожит в ночной тиши, Но в сердце – тяжесть и сомненье. То ль я забыл свой прежний путь, То ль сел на мель, как челн в теченье.

Горит костёр, искры в тьму, А мысли — рваные тропинки. Расправить плечи? Замолчать? Бежать в поля иль в горы зыбкие?

Я подумал: как мало надо, чтобы мир стал чуть светлее — пара случайных девчонок, их смех, добрые слова. Жаль только, что это временная передышка, а не конец. Жизнь — штука хитрая, она то дарит такие минуты, то кидает тебя в огонь, как щепку, и смотрит, как всё вокруг тебя горит ярким пламенем. Метка на ладони грела теплом, как бы напоминая, что не время расслабляться, покой — это лишь иллюзия.

Вопросы в голове роились, как пчёлы в улье: в чём смысл всего этого? Неужели моя цель — остановить Азара, кем бы он ни был? Дед прямо сказал, что он не человек, таинственная Нурия оставила метку, и всё тянет меня к чему-то непонятному и неизвестному, от чего мороз пробегает по коже. Кто я в этой истории? Пешка, которую двигают невидимые руки, или всё-таки тот, кто сможет перевернуть доску? Огни за окном автомобиля навели на мысль, что бытие течёт как река, а ты плывёшь по ней, не зная, где берег, а где омут. А если это всё-таки не моя война? Дед сказал про огонь, что он «говорит, если слушать», а я слушаю — и слышу шёпот, далёкий, но настойчивый, будто зовёт меня куда-то, откуда нет пути назад.

Вот я всю жизнь крутился — работа, Елена, ипотека, потом расставание, появилась Катя, метка эта проклятая, Никак. И всё для чего? Чтобы в один день узнать, что я — часть какой-то большой истории, где огонь решает, кому жить, а кому сгореть? Или это просто случайность, и я сам себя накручиваю, глядя на тени, которых нет? Но нет, тени есть — я их видел, чувствовал, как они тянулись ко мне сегодня. И этот жар в ладони — он не врёт, он живой, как будто кто-то дышит мне в руку из другого мира.

Никак заворочался, фыркнул, и я усмехнулся — хоть ты рядом, лохматый, не даёшь совсем в эти мысли провалиться. Но всё равно: жизнь — как дорога в ночи, едешь, а фары выхватывают только кусок пути, и никогда не знаешь, что за поворотом. Может, я и проходная пешка, которую двигают неизвестные пока игроки. А может, тот, кто должен разжечь свой огонь, чтобы не сгореть в чужом. Если Азара надо остановить, то ради чего — ради себя, ради других, или просто потому, что так звёзды встали? Или карты легли — как правильно - то будет?