— Вот этим и займешься — кивнул я и поманил его пальцем, не обращая внимания на внимательно слушающего наш разговор старого повара. Когда гоблин наклонился поближе, я продолжил инструктаж — Вози грузы, зарабатывай, работай около мест, где бурлит всякая мелкая движуха, а пока везешь их, слушай внимательно, о чем они говорят и запоминай. Понял?

— Конечно, сеньор! Так зачем просто слушать? Я и поспрашивать могу — язык у меня бойкий.

Подтянув его к себе, я воткнул указательный палец ему под кадык и, дождавшись легкого чуток испуганного хрипа, медленно произнес:

— Не задавай никому никаких вопросов, плотогон Ахулан. Вообще ни одного. Не проявляй интереса, не спрашивай ни о чем. Веди себя как пыльный придаток пихательного шеста.

— Почему же не спрашивать, сеньор? — просипел он, скосив глаза на мою руку — Я помочь хочу. В благодарность.

— Потому что если спросишь не того — зарежут и отправят на дно крабов кормить — буркнул я.

— Это да… у нас народец такой…

— Запоминай все услышанное. Работай. А вечером я буду под этим самым навесом есть жареную говядину с чесноком. И ты мне расскажешь все, что услышал за день.

— У меня нет говядины — заметил старый повар, а глянув на монеты, добавил — Но к вечеру будет. Свежая.

— И вечером мы посидим, пожуем, а я тебя послушаю — добавил я — Понял, плотогон Ахулан?

— Лодочник Ахулан — поправил он меня, соскакивая со скамьи — Понял, сеньор! Я полетел лодку выкупать!

— Как выкупишь давай с лодкой сюда! — крикнул я ему вслед — Отвезешь меня на работу…

— Да, сеньор!

Проводив его взглядом, азиат забрал пустые кружки, окунул их в корыто с не самой чистой водой и бесстрастно заметил, тянясь к деньгам:

— Ты странный, чужак.

— Есть такое — признал я, глядя как он забирает причитающееся, после чего остальное сгреб в карман.

— Я тоже люблю говядину с чесноком под хорошее пиво.

— Значит вечером пожрем и выпьем вместе — легко согласился я — А слушать и запоминать чужие разговоры любишь?

— Не особо. Но на слух и память не жалуюсь. И на мозги тоже.

— Как по мне — отличный набор выживания — хмыкнул я.

— Ты ведь поэтому не стал пояснять старательному дураку Ахулану что тебя интересует из городских слухов? Потому что дурак начнет спрашивать и доспрашивается до камня в глупый затылок…

— Ага.

— А у дурака вечно голодная семья…

— Кто бы знал что семью еще и кормить придется, да?

— Ты странный, чужак. А еще ты воин. И убийца.

— Это ты по моей тяге к кофе и мясу понял?

— По глазам.

— О как.

— У тебя глаза как у моего прадеда.

— Пыльные и усталые?

Он меня даже не услышал, задумчиво глядя куда-то в пространство:

— Ты напомнил мне прадеда и его рассказы о былом.

— Мне уже на работу пора… а Ахулана все нет…

И снова он будто и не услышал меня:

— Мой прадед был родом с далекого юга. Там в океане высится огромная расколотая гора и имя ей — Формоз.

— Так себе название — зевнул я.

— Между той горой и побережьем тянется череда населенных умелыми воинами островов. Прадед рассказывал мне о выходящих из расколов в склонах Формоза мерзких страшных тварях, с которыми им приходилось сражаться — таков был их долг… сражаться до самой смерти. И мой прадед согласился с данным ему богами долгом… он служил верой и правдой. Он убивал тварей на суше и в море…

— Данным богами долгом? — я тихо рассмеялся — Нет никаких богов, старик.

— Но однажды он и его отряд не сумел сдержать особо крупную тварь, что прорвалась сквозь их заслоны, собрав по пути кровавую дань. Их отряд был уже потрепан схватками, потерял много крови и нуждался в отдыхе, но их снова бросили в бой и… они не справились. Тварь прорвалась сквозь их ряды и скрылась в глубоких водах. И тогда к ним, едва стоящим после битвы, к израненным и смертельно уставшим, прибыл один из юных князьков и обвинил их в трусости и нежелании следовать кодексу смерти. Он стоял там, этот никогда не бывавший в настоящей схватке князек, похлопывал ладонью по золотым ножнам и поливал грязью истекающих кровью воинов. А потом тот юнец приказал всем из отряда прадеда и ему самому совершить искупительное самоубийство — вспороть себе животы. Прямо здесь. Сейчас. Даже не дав повидаться с семьями. Что ж… мой прадед вспорол живот — но не себе, а тому князьку. Они положили там всех, после чего вернулись в селение ночью, перерезали еще немало глоток и, вместе с наложницами, они бежали с островов. После долгих скитаний они прибыли в руины древнего города да так здесь и остались. Мой прадед был один из тех, кто помог этому городу подняться из развалин, отвоевать свою независимость и приобрести величие… он прожил долгую жизнь… успев наплодить с десяток детишек, воспитать внуков и сумев передать хоть что-то правнукам…

— Уже можно в восторге биться головой о стол? Или ты еще не кончил поминальную речь?

— Я запомнил не только его рассказы, чужак. Но и то, как он любил отвечать едкими обидными насмешками… как он отгонял от себя всех, кто хотел сблизиться с ним…

— Сильно же его внучата достали…

— Вот и ты все также шутки шутишь, чужак Ба-ар. А мудрые люди говорят, что тот, кто вечно огрызается насмешками и зло скалит клыки, пытается так спрятать свою жестоко обожженную искромсанную душу, что не хочет заживать и никак не может найти покоя, корчась в агонии…