– Чего? Кто? Main Gott, скажи – кто, юнгхерр!

– Не знаю, – честно пожал плечами Григорий. – Бегаю вот кругами, ищу как собака легавая... Думал, поможешь... поможете, майнхерр Пауль.

– Так... – Пауль Мюллер, дёрнул себя за бороду.

Лицо его стянулось, стало острым, как лезвие. Старый ландскнехт отряхнулся, выпрямился, пошёл говорить. Коротко, по-военному чётко. Задал пару наводящих вопросов. Дальше поведал о том, что в тот день в университете всё чисто было. И тихо. В ночь тоже. Ну не совсем тихо, как Полуночницу колокола отзвонили, где-то ближе к середине третьей ночной стражи мамонт у звериных разгулялся непонятно с чего. Но это мамонт, в звериные дела Пауль Мюллер не лез, да и аллеманы с мамонтами традиционно не ладят. Традиционно, да, с тех времён, как аллеманский Арнаульф Безумный немного не поладил с Фёдором-царём… Вот тут Григорий охренел на миг – назвать Великий западный поход «немного не поладили» – это било по голове сильней пудовых кулаков бывшего ландскнехта. Но это дело прошлое, а в день убийства у людей была тишина. Хорошая такая тишина, жалко...

Потом о литературной кафедре. Традиционно «пустой» – то есть волшебства и магии на выходе не дающей. Поэтому вечно крайней, когда на учёных советах доходит дело до царской казны или людей. Как война началась – с людьми там совсем шайзе стало, ему лично, Паулю Мюллеру, боярича Колычева было даже жалко порой. Работало, включая боярича, там пятеро. Одна ещё перед войной куда-то уехала, двоих на языковую перевели – сказали, людей нехватка. Остался боярич Колычев да помощник его... А вот работы им крепко добавилось, им в библиотеке целый этаж под книгохранилище выделили, заперли, да что-то возют туда. На закрытых возах, а что конкретно – Пауль Мюллер не знает. Нарушений по благочинию не было, а лезть без причины в боярские или волшебные дела он ещё с юности был крепко отучен. А вот Катрин... Катерина то есть, как раз там работала. Тихая была, ходила – оттуда, туда и до дома, в заречную слободу. Когда через мост, дорогой, а порою, когда до ночи задерживалась – через реку напрямик, на соме. Сам же Пауль и показал пожалев. В полдень она часто забегала к нему, пообедать да поздороваться. Так, ничего особенного, только глаза... Глаза у неё были – у нас про такое говорят, мол, ангел коснулся...

«Какой Ангел?» – прозвенел в ушах чистый и тихий звон.

– Чего? – спросил Григорий, эхом, в тон призрачному, звенящему меж ушей голосу.

– Ну у нас говорят такое... Про людей, видевших некое... шайзе, ну скажем так. И крепко шайзе этим покалеченным. И так в последнее время что-то крепко задумчивая была. А тут ты, юнгхерр кобель. Я как тебя увидел – испугался, что её через кобельство твоё потом из реки вытаскивать придётся. Ну, извиняй... – проговорил Пауль.

Потом они на пару с Гришкой крепко задумались, оба, дружно теребя лохматые бороды. Чёрную и короткую – у одного, длинную, седую, лохматую – у другого. Григорий сообразил первым, спросил про Сеньку Дурова, целовальника: какого лешего, мол, этот крутится здесь. Получил снова облом – по университету целовальник крутился долго, но без видимой причины. Во всяком случае, без видимой его, Пауля Мюллера старыми глазами. Катерины избегал. Один раз – вообще в кустах садовых прятался, напоровшись на неё во дворе. Хотя... Видел за кружкой пива, как он болтал в саду с мэтром Теодором, помощником боярина Павла Колычева. Впрочем, болтать не грех по нынешним временам. Если не о царице и матерно, но такого Пауль Мюллер не слышал. В отчаянье Григорий вспомнил и спросил его про кинжал. Не видел ли у кого на поясе клинок с узким лезвием. Облом снова – старый ландскнехт лишь удивился, надевая обратно на пояс свой меч. Усмехнулся, поднял кустистые брови, протянул

– Да вы, молодые тут все с зубочистками ходите...

«Ну да, – сказал сам себе Гришка, смерив глазами массивную фигуру старого Пауля, – на фоне его боевого цвайхандера или хотя бы кошкодёра, висящего сейчас на поясе у минхерра Мюллера – любой нож зубочисткой покажется».

А минхерр Пауль пожал плечами и сказал:

– Очень помочь хочется, а особливо того, с ножом в реке утопить. Но больше ничем не пока не могу. Ну разве что пистоль на время одолжить. Нюренбергский, с хитрым кремнёвым замком, удобным для допроса с пристрастием, – потом оправил дублет, отряхнул в руках и натянул алую беретку на седые волосы и ушёл. Сказав напоследок: – Женился бы, говоришь? Э-эх, даже жаль, юнгхерр.

Григорий встряхнулся, оглядел тёмный и глухой угол меж белёными стенами. Нашёл в углу бочку, полную стоячей воды, потянулся, ополоснул лицо. В зеркале воды тенью мелькнул Катькин профиль, между ушей, эхом прозвенел чистый малиновый звон. Неслышный, печальный и вместе с тем мечтательный голос:

«Знаешь, Гришь... А пошла бы. Замуж и навсегда».

«Э-эх, Катька. Не трави душу», – подумал Григорий в ответ. Машинально снова сжал кулаки, долбанул в стену – тяжко, аж гул пошёл. Подумал, что зря не взял у минхерра Пауля Мюллера его замечательный пистолет. Впрочем, фитили его жилецкого, винтового ружья для допроса всяких неведомых и с пристрастием годились не хуже.

Глава 10

Пока Григорий с минхерром Мюллером вели свои разговоры за стойкой, на дальнем дворе Варвара спокойно, на правах ветерана, оккупировала временно оставшийся бесхозным самовар и глубокую чёрную пиалу с фениксами. Сидела, привалившись к стене, пила чёрный тягучий чай, хрустела реквизированными баранками, бездумно смотрела на ангелов, пляшущих на игле громовой башни. Конечно, таких ангелов она сколько угодно могла наколдовать и сама. Но всё равно. Чёрная, кованая игла громовой башни, тёмные дождевые тучи, и на их фоне – пляска сиреневых, голубоватых и белых огней, танец с вуалью – полотнищем прозрачно-тонкого лилового света. Огни святого Эльма, красивый, но сугубо побочный эффект контрольной по физике, в коллегиуме где-то внизу. Картинка завораживала, будто и вправду – ангелы с крыльями вели в вышине страстный и медленный танец. Григорий говорил – в её честь. Врал, конечно...

– Расселись, понимаешь ли, тут. Герои, понимаешь, джихада, – прошипел кто-то рядом.

Почти под ухо. Варвара повернулась – отрывать глаза от волшебной пляски было лениво и больно, поэтому она посмотрела вниз мельком, буквально одним глазом. Стайка в чёрных и синих студенческих кафтанах, пятеро крепких парней и незнакомые девицы со старших курсов. Эмблемы на пайцзах-пряжках: кирка и молот геомагии, звериная пасть, змея и чаша медиков. Рукоятки кинжалов на поясах повёрнуты из студенческого «за спиной» положения – вперёд, под ладонь, отчего вид у всех был решительный и грозный не по делу. Для повоевавшей Варвары – смешной. Всё одно, к третьему-пятому курсу студенческие кинжалы обычно стачиваются до пыли, чтобы освободить место шпаргалкам по богословию.

Одна из девиц – незнакомая, востроглазая, с густыми чёрными волосами и студенческом синем кафтане с юридической пряжкой – и прошипела ещё раз что-то в сторону Варвары. То ли недовольная тем, что Варвара оккупировала самовар, то ли...

То ли ведьмин ковен из старшекурсниц, про который Варвара наглым образом подслушала в разговоре, решил в отношении Гришки перейти от осуждённого Единым господом и деканатом и в корне неэффективного приворота к решительным действиям. И продвинутым техническим средствам типа ногайского аркана или крепкой ременной петли. Оно понятно, как порой говорила Варварин полковник, бронемамонтовая датка Мамаджан: «Хорошо зафиксированный жених в приворотных средствах не нуждается». Но... Не при ней же, так хорошо устроившейся в обнимку с самоваром и чаем в чёрной пиале с милыми фениксами по ободу? Синяя юридическая девица прошипела ещё что-то сквозь зубы. Наверно обидное, Варваре было лень прислушиваться. Кореша злословившей девицы залопотали, заговорили хором, наперебой. Рассредоточились – грамотно, перекрывая цепью выход из деканского закутка. Где-то далеко, в кустах, на уголке глаза мелькнула жёлтый, золочёной нитью шитый кафтан.