Шрифт:
«Чтоб с ушами. Лохматую. Совсем на медведя будешь похож». – малиновым колокольчиком прозвенел меж ушей смешок Катерины.
Григорий невольно улыбнулся, посмотрел в небо, улыбнулся точёному профилю – дымной серебряной нитью плывущему на фоне туч. Вроде и Катька улыбнулась ему. Затянулся снова.
Отсыревшая трубка хлюпала и немилосердно горчила, Григорий сплюнул в сердцах. Выколотил её об каблук, продул, потянулся – убрать в карман. Нащупал там что-то хрустящее, вытянул, глянул при свете луны. Листы. Сложенные и смятые как попало листы, почти случайно прихваченные на кафедре Колычева. Один сверху – белый, гладкий, не бумага – пергамент, судя по размерам вырванный из книги еретиков. Типографские буквы соскоблены, что-то написано поверх от руки. Видеть бы что... Мышь-демон фыркнула, почуяв его мысль. Вылезла на рукав кафтана, обдав мягким теплом плечо. Вспыхнула на миг, бросив на лист луч яркого жёлтого света. Буквы сложились в слова:
«Здравствуй, милая доченька»…
Ой.
– Это то, что я думаю, Кать?
Судя по тому, как малиновый звон голоса мигом сменился на тяжёлый, надрывный плач – таки да. В карман у Григория каким-то дьявольским колдовством завалилось ответное письмо Катерине из Трёхзамкового города.
«Григорий, берегись. Замри, не двигайся Бога ради!»
Голос Катерины промеж ушей – взорвался вдруг, зазвенел диким тревожным набатом. Григорий послушно замер, каким-то чудом не дёрнувшись, осторожно поведя взглядом по сторонам. Запах ударил в нос – перебивая речную сырость и полночную, осеннюю хмарь тягучий и сладкий, скребущий по ноздрям запах. Неслышный голос – не Катерины, протяжный, булькающий звук – прошёл иглой по ушам. Под ногами – лиловые, трепещущее огоньки. Они выросли на глазах, развернулись в цветы с влажными, мясистыми лепестками. Заверещали, заскрежетали, махая листьями. По соцветьям вспыхнул лиловый, противный для глаза огонь. Тонкие ножки, мясистые, горящие огнём лепестки. И кривой, острый клык-кинжал вместо соцветия. Ростки поднялись на глазах, распрямились на тонких и гибких стеблях. Пошли кружиться, поводя и махая в воздухе лепестками, словно принюхиваясь – и капли влаги дрожали на острых иглах клинков-соцветий. Когда лепестки сталкивались – раздавался противный, скребущий по ушам звук.
– Что за хрень? – спросил оторопело Григорий, глядя, как цветы его окружают.
Как ходят, махая лепестками, вокруг, светясь и ощупывая воздух. Кольцо сужалось, и голос Катерины между ушей мешался с верещанием цветов, звенел тревожным, надтреснутым звоном.
«О Господи, Господи, нет!.. Не здесь!.. Лоза Азура...»
Григорий вздрогнул – вспомнив рассказ о гибели Тулунбековых. Лоза, погубившая Андрея и едва не доставшая Катерину в тот день. Вот она какая, выходит, боевой демон еретиков. Ещё один. И...
Вновь голос Катерины между ушей. Слава богу, собравшийся уже, холодный и сильный голос:
«Так, Григорий, готовься прыгать. И скажи... Хотя нет, не сможешь, дай я сама...»
Челюсть вдруг занемела, из горла сам собой рванулся непредставимый, непередаваемый человеческим голосом звук. Булькающий, тяжёлый, оставивший запах тины и тяжесть внизу живота. Он протёк по воздуху, хлестнул лозу как кнутом. Та замахала соцветьями, вспыхнула и заверещала, опустив кинжалы-цветы. На миг освободился проход, и Григорий прыгнул туда. С места, прыгнул, прокатился кубарем по земле. Вскочил, оглядываясь – лоза позади него. Выпрямилась уже, вновь тянулась к нему, сияя лиловым в ночи и махая тошнотворно воняющими лепестками.
– Ах ты ж гадость! – рявкнул Григорий
Подхватил с земли длинную, тонкую жердь. Хватил с маха – ближайший цветок отшатнулся, противно заверещал и лопнул в облаке искр. Второй прянул, выбросив кинжал-соцветие, одним ударом развалив деревяшку напополам. Выпрямился, угрожающе подняв на Григория лепестки. Ещё три ползли, извиваясь, по сторонам, вереща и озаряя землю вокруг призрачным лиловым сиянием. Звон в ушах – снова, неслышный, отчаянный крик:
«Берегись!»
Григорий отпрыгнул. Там, где он стоял только что – развернулся из лиловой искры новый цветок, встал, вереща, подняв меж лепестков острые кинжалы-соцветия.
– Да мать же твою! – прошипел Григорий, снова отскакивая.
Охнул, взмахнул руками – сапог с противным скрежетом проехал по мокрой земле. Адский цветок бросил вперёд лепестки. Меж ушей – снова, срываясь на визг, забился, заорал Катькин голос.
– Да гори ж ты!.. – рявкнул в сердцах Григорий.
Внезапно у него на ладони сверкнул рыжий огонь. Сверкнул, загорелся яркой, оранжевой искрой, слетел на адский цветок. Тот упал, вереща. Мышь-демон закрутился, выжигая его. Поднялся, умываясь, на лапы.
– Хороший...
Другой цветок выбросил соцветие, пытаясь достать мышь жалом – клинком. Не достал. Григорий, опомнившись, сорвал пояс, раскрутил в воздухе. Тяжёлая пряжка встретила в полёте цветок, разбила его, рассекла и развалила на части. Тот смешно, на свиной манер хрюкнул и тоже опал, дрогнул и рассыпался волной тонкой, удушливой пыли.
– Ага! – зло рявкнул Григорий, пытаясь достать пряжкой с размаху оставшиеся два хищных цвета.
Не вышло – те отшатнулись синхронно, пропуская свистящую медь над собой. Также синхронно бросили цветы-жала вперёд. Одно распороло отстёгнутый – слава богу – рукав, второе упало, взрыв клинком-когтем землю. И выпрямилось, свистнув в пяди от носка сапога. Пошла искать, закрутила в воздухе лепестками. Противный и сладкий запах ударил в ноздри, волной. Цветы загорелись опять, края их вспыхнули, засияли лиловым призрачным пламенем.
Мышь-демон пискнула, подобравшись опять для прыжка. Григорий упёрся, пошёл снова раскручивать над головой свистящую медную пряжку. Внезапно в ушах – опять крик-звон Катерины, по коже – сухой ветер, волной. Ледяной, холодный. Цветы заверещали, закрутились как бешеные на стеблях, поворачивая в небо жала соцветий. Ледяной вихрь свистнул и одно распалось, лишь пыль взлетела в небо кружась. Последний цветок заверещал, забился и умер, распоротый напополам. Серебристым клинком – пальцем парящей над речной водой Морены.