И даже не обернулся глянуть на поверженного двоюродного брата.

Исчезая, мигнул потрескавшийся купол над ареной, и к проигравшему Рюриковичу устремилась целая стайка лекарей. А на его доспехе истерично мигал единственный оставшийся артефакт защиты, показывая, что практически разряжен.

Но всё-таки он не успел погаснуть. И на арене в этот вечер никто не погиб.

Ещё мгновение трактир оставался погружён в тишину… А потом взорвался гулом восхищённых и удивлённых голосов. Я откинулся на спинку стула и уставился на остатки еды на столе. Есть не хотелось совершенно.

Хотелось добраться до Владимира, схватить Рюриковича за грудки и спросить:

— Вот где ты был, сволочь такая, когда отродья рвались через границу?!

Но после такого о возрождении Седовых можно забыть. Как и вообще о дальнейшем обучении, усилении и росте… Рюриковичи поступали так, как считали нужным. И если они считали, что их участие в битвах больше не требуется, значит, у них были на то весомые причины.

Я был дворянином, а не боярином. И не мог требовать ответа с людей, которым обязан был служить.

В гостиницу мы с Авелиной вернулись спустя полчаса. Молча. Всё ещё потрясённые увиденным боем. Сила царя и его двоюродного брата приводила в ужас. Они заставили трещать по швам установленный богатурами щит, даже не направив на него ни одного удара!..

Попрощавшись, мы разошлись по своим комнатам. Ещё какое-то время я сидел на кровати, переваривая увиденное зрелище…

А потом всё-таки отрешился от лишних мыслей. И, навалив Тёме корма, лёг спать.

— Не, я ваще не могу так! — заявил Кислый. — Сказали стоять, вот я и стою.

Бубен вздохнул и, открыв дверь машины, вылез наружу. Туфли сразу же утонули в снегу по щиколотку.

Двое охранников смотрели на мучения Бубна с большим интересом.

— Без пропуска нельзя! — снова повторил старший.

Охранники Стрелецкого угла всё делали вежливо. Даже проезд на территорию вежливо запрещали.

Бубен недовольно скривил губы и, запустив руку в карман, вытащил ярлык, который и сунул охраннику под нос. Использовать служебное положение он отчаянно не любил. Однако иногда это был самый простой способ решить вопрос.

— Открывай уже! — буркнул Бубен, поворачиваясь к машине. — Не заставляй меня злиться.

Охранник нахмурился, с сомнением глянул на своего соратника, на заграждение, перекрывающее проезд… А потом мотнул головой. Ещё пару недель назад он бы и не подумал открывать. Но за последние дни опричники, по слухам, так порезвились в Ишиме, что даже слепые и глухие знали: связываться с этими отморозками себе дороже.

— Откройте им!.. — крикнул он, а затем едва слышно прошептал себе под нос: — Когда ж вы уедете-то, пёсьи потроха?..

— Не бухти, сегодня отбываем! — ответил садящийся в машину Бубен.

Слух у него был острый, и шепоток он отлично услышал. Однако чужой негатив давно уже стал для Бубна привычным фоном. Опричников не любили, боялись, старались держаться от них подальше… В общем, спустя время и к этому можно привыкнуть.

Усевшись на переднее сиденье «тигрёнка», Бубен понаблюдал за тем, как открывают заграждение, а потом махнул рукой и скомандовал Кислому:

— Давай, пацан… Поехали!

— Ладно… — отозвался парень, трогая машину с места, после чего с интересом покосился на Бубна: — А чего у тебя рожа-то сегодня такая кислая?

— А чего тебя Кислым все зовут? — вопросом на вопрос ответил Бубен.

— Ну… Фамилия у меня такая, Киселёв… — на мгновение смутился от неожиданности парень.

— А я просто терпеть не могу людей, — исчерпывающе, как ему казалось, пояснил Бубен.

— Уважительная причина! — оценил Кислый, наконец-то въезжая в Стрелецкий угол. — А что в этом случае меняет кислая рожа?

Бубен на миг опешил… А затем хмуро посмотрел на Кислого и поинтересовался:

— Пацан, ты в философы, что ли, записался? Ещё глупые вопросы есть?

— Есть! — согласился Кислый. — Улыбнуться не хочешь, нет?

— Без причины улыбаются либо придурки, либо… — Бубен подумал, кто ещё может давить беспричинную лыбу, и продолжил: — И блаженные. А я не чокнутый. Но и не блаженный.

— Вот насчёт первого я бы поспорил, дядь! — хохотнул Кислый.

Бубен резко уставился на него, и парнишка сразу перестал смеяться. А вот заткнуться, не оставив за собой последнее слово, не смог:

— Да с такой хмурой мордой только в дурке лечиться!