– Ты - мудрый человек, Марат, - проговорил Сысцов, озадаченный откровениями Байрамова.
– Ты не по годам мудрый.

– Я, с твоего позволения, закончу, - тонко улыбнулся Байрамов, и Сысцов не мог не подумать - вот так тысячелетиями улыбались своим владыкам восточные царедворцы. Обманывая царей, льстя им и предавая их.
– Этот стол... Ведь нам не нужен другой, и другой не может быть уместнее. Для двух настоящих мужчин красное вино и мясо... Что может быть лучше? Для этой осени, для солнца и желтых листьев - прекрасные яблоки! Что может быть лучше, дорогой Иван Иванович?

– Ладно, убедил, - Сысцов опустил голову, словно утомленный безудержной лестью гостя.

– Я позволил себе небольшую вольность, - еще более тонко улыбнулся Байрамов, показав узкую-узкую золотую полоску зубов - на осеннем солнце она сверкнула не то жалом, не то обещанием.
– Думаю, пара ящиков грузинского красного не слишком загромоздит твои подвалы?

Байрамов подал знак и из машины вышел невысокий парень, одетый во все черное. Фигура его показалась Сысцову как-то нарушенной и прошло некоторое время, пока он понял в чем дело - у парня были неестественно широкие плечи.
– Сейчас Амон занесет...

– Грузинское красное - хорошее вино, - вроде бы незначащие слова произнес Сысцов, но передавали они ясный и твердый смысл - пусть заносит. Да, грузинское красное - хорошее вино...
– повторил Сысцов.
– Когда оно хорошее.

– Иван Иванович!
– укоризненно протянул Байрамов, и его золотая улыбка-полоска сделалась еще тоньше, протянувшись чуть ли не от уха до уха.
– Обижаешь, дорогой.

– Как же, тебя обидишь, - со стариковским благодушием проворчал Сысцов. Чуть повернув голову, он смотрел, как Амон без видимых усилий понес ящик с вином к крыльцу. Едва он поднялся по ступенькам, на пороге возникла радостная девушка. Она придержала дверь, пропуская Амона, а когда он шагнул в дом, дверь тут же захлопнулась. И все это время Сысцов внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь уловить что-то для себя неприемлемое. Он бы ни за что не признался даже самому себе, но Сысцов мучительно ревновал и, глядя на молодого, сильного, с тонкой талией и широкими плечами Амона, глядя как он и девушка обмениваются какими-то словами, он словно оцепенел, не слыша того, что говорил Байрамов. Тот все понял, улыбнулся еще тоньше и прошел ко второму креслу.

– Прекрасная погода, - сказал Байрамов, давая возможность Сысцову снова вернуться к разговору.

– Что нового в большом мире?
– спросил Сысцов.

– О большом мире знаешь только ты, Иван Иванович.

– Дар - словно бы удивился Сысцов.
– Ну что ж... Пусть так. А все-таки - что нового?

– Киснет мир. Захирел в обжорстве и бестолковости.

– Но тебя эти беды миновали?

– Только благодаря друзьям, - заверил Байрамов, а Сысцов в очередной раз подивился умению гостя превращать каждый ответ не то в комплимент, не то в праздничный тост.

– Что-то давно тебя не было видно, - продолжал Сысцов, не пожелав обратить внимание на похвалу Байрамова.

– Вот и появился! От друзей никогда не скрываюсь, дорогой Иван Иванович.

– Говорят, где-то в Германии обосновался? Знающие люди говорят, что особняк купил?

– Мой дом - твой дом, Иван Иванович!
– опять тостом ответил Байрамов.

– А в гости не зовешь...

– Иван Иванович! Дорогой! Только дай знать! Встретит человек, привезет, доставит из любой точки земного шара.

– Широко живешь, - с осуждением, а скорее одобрительно отозвался Сысцов, наливая вино в стаканы.
– Ну, что ж... Дай Бог, - и он поднял стакан, из чего можно было заключить, что за это он и предлагает выпить чтоб Байрамов и дальше жил широко.

– О, Иван Иванович, - тонкие губы Байрамова, алые от вина, растянулись в улыбке, - когда ты будешь у меня в гостях, я познакомлю тебя с людьми, которые действительно живут широко... И ты поймешь, что бедный Байрамов только на побегушках...

– Ладно тебе... Побегушки. Знаю я твои побегушки... Побежишь - не угонишься.

– Ох, чуть не забыл!
– воскликнул Варламов совершенно искренне. Надумаете приехать в гости - дайте знать хотя бы за день. А дорога, мало ли чего может случиться в дороге, - он вынул из внутреннего кармана и положил на стол небольшой конверт. Сысцов даже не взглянул на него.
– Дороги нынче непредсказуемы... А здесь достаточно, даже если вы решите добираться ко мне в Германию через Сингапур.

Как ни ловок был Байрамов, как ни увертлив, а передача денег и ему давалась нелегко. Понимал, что как ни хороши их отношения, как ни похожи они на дружеские, а происходит нечто криминальное. Короче, покупал он Сысцова и хотя тот не возражал, чувствовал Байрамов опасность и силу, исходящие от этого старика в клетчатом пледе и с хмельными глазами. Между ними ничего не происходило и никогда не произойдет навсегда. Все временно. Да, сегодня Сысцов взял доллары, но это говорит только о том, что сегодня у них все нормально. Какими отношения будут завтра... Этого никто не мог сказать.

Но ловкий царедворец Байрамов понимал и другое, - с каждой такой вот их встречей Сысцов вязнет, и все меньше у него возможностей для праведного гнева и неожиданных поступков. И Байрамов продолжал опутывать того невидимыми простым глазом паутинками, состоящими из таких вот посещений, тонких улыбок, содержательных конвертов.

Когда Амон, оттащив ящик с вином в подвал, показался на пороге, Байрамов тут же накрыл конверт тарелочкой.

– Деньги не любят солнечного света, - пояснил он.
– Деньги любят темноту, Иван Иванович.