– Паша?
– спросил Анцыферов, хотя прекрасно узнал, с кем говорит. Голос Пафнутьева, его бывшего подчиненного, нельзя было спутать ни с каким другим.

– Да, Леонард! Это я!
– Пафнутьев тоже сразу узнал Анцыферова.

– Как поживаешь?

– Очень хорошо!
– не задумываясь ответил Пафнутьев.

– Здоровье? Самочувствие?

– Прекрасно!
– орал Пафнутьев, сбивая Анцыферова с толку, тот никак не мог перейти к главному, к тому, из-за чего и позвонил.
– А у тебя?

– И у меня, - кисло ответил Анцыферов.

– Скажи мне, Леонард... Давно собираюсь спросить... Давно меня это тревожит... Как Леночка?

– Паша, - решился наконец Анцыферов.
– Паша... Неклясов знает адрес твоей служебной квартиры. И я об этом сообщаю... Это все, что я могу для тебя сделать...

– Ты ему сообщил?
– напористо спросил Пафнутьев все тем же тоном, хотя радости в его голосе резко поубавилось.

– Да, Паша... От меня он узнал.

– Зачем ты это сделал?

– Так уж получилось... Жизнь, Паша, это...

– Я знаю, что такое жизнь, Леонард. Я, видишь ли, сам немного иногда вижу... Объяснять мне, что такое жизнь, не надо. Скажи лучше - как понимать?

– Ты ведешь дело Бильдина, общаешься с Ерховым... Ты немного знаком с методами Неклясова?

– Немного, - Значит, мне нечего объяснить.

– Вон ты как, - озадаченно проговорил Пафнутьев.
– Но это... Твое мужское достоинство при тебе?

– Похоже, при мне... Хотя до сих пор хочется время от времени в этом убеждаться.

– Тогда привет юной парикмахерше.

– Спасибо... Лена больше не стрижет, она у меня кассиром работает.

– Значит, все равно стрижет!
– уверенно заявил Пафнутьев.
– Но теперь уже зелененькие, а?

– Можно и так сказать, - уныло согласился Анцыферов, чувствуя тягостность и от выпитого коньяка, от которого он начал уже трезветь, а это состояние всегда ему было особенно неприятно, и от бестолковости разговора, в котором Пафнутьев куражился, злился и поддевал, как в былые времена.
– Я тебе немного помог, Паша?

– Ты помог Неклясову. А меня угробил.

– Ну... Так уж угробил...

– Когда сообщил Вовчику адрес?
– жестко спросил Пафнутьев.

– Сегодня утром.

– Посмотри на свои золотые часы, Леонард! Сколько они показывают?

– Четвертый час.

– Ты дал Неклясову на проведение операции не меньше пяти часов. Правильно?

– Где-то так, - вяло проговорил Анцыферов.
– Где-то так...

– А после этого спрашиваешь, сильно ли ты мне помог? Плывешь, Леонард, плывешь. Лагеря тебя не закалили. Хотя с некоторыми это случается. И раньше ты был слабаком, и сейчас им остался...

– Если бы я сказал тебе об этом раньше, он бы меня убил.

– Леонард!
– вскричал Пафнутьев.
– Ты дурак. Ты круглый дурак. Я бы просто устроил небольшую автомобильную аварию, его роскошный "мерседес" нечаянно столкнулся бы с мусороуборщиком. Гаишники всех бы задержали на несколько часов, Ерхов за это время переселился бы в другое место...

– Вообще-то да, - согласился Анцыферов.
– Я как-то не подумал...

– Да ты никогда не думал! Ты только думательные позы принимал! Как мне жаль, как мне ее жаль!
– простонал Пафнутьев.

– Кого?

– Леночку, твою юную кассиршу. С кем ей приходится жизнь коротать! Бедное дитя!

– Может быть, ты скрасишь ее существование?
– с обидой спросил Анцыферов.

– Интересное предложение... Не ожидал... Я подумаю.

И Пафнутьев положил трубку. И тут же набрал номер служебной квартиры, где залечивал раны Ерхов, где он в тишине и безопасности давал свои показания. Номер не отвечал. Пафнутьев позвонил снова, чтобы исключить всякую случайность и знать наверняка, что звонит он туда, куда требуется. Нет, все правильно. Длинные, безответные гудки были ответом. Положив трубку, он тяжело обмяк в кресле. Ему все стало ясно. Неклясов нанес удар, Ерхов мертв. Суда не будет. Неклясов остается на свободе, и все начинается сначала.

– Отошли в предание притоны, - нараспев произнес Пафнутьев слова старой, забытой песенки, которая в молодости казалась ему чрезвычайно смелой и крамольной.
– Кортики, погоны, ордена... Но не подчиняется законам трижды разведенная жена... Кортики, погоны, ордена, - со вздохом повторил Пафнутьев и опустил лицо в ладони.

***

Все получилось, состоялось, сбылось, как хотелось. Неклясов был нервен, возбужден и радостен. Быстрой, легкой походкой, едва касаясь земли своими маленькими, остренькими туфельками, опережая собственное длиннополое пальто, которое развевалось где-то сзади и едва поспевало за ним, с непокрытой головой и развевающимися небогатыми светлыми волосенками вышел он из подъезда, откуда только что, за секунду до этого, два его амбала выволокли бледного Ерхова. Он был еще в бинтах и после перевязки пребывал в тошнотворном состоянии. Но был, вот он, живой и подлый, предавший и выболтавший.