Едва только вспомнив об этом, Неклясов сжимал маленькие острые кулачки и колотил ими по всему, что только подворачивалось в этот момент - по подлокотникам "мерседеса", по ресторанному столику, по собственным коленкам. Все мысли его при воспоминании о той кошмарной ночи сбивались, и он не мог произнести ни единого внятного слова. Только тонкая пена возникала вдруг в уголках его губ, глаза судорожно цепенели и шарили по сторонам - что бы это такое сделать, что бы сотворить и снять, снять с души это напряжение, и убить в себе это воспоминание. И все его окружение затихало, как бы залегало в окопы, приникало к земле, пережидая неклясовский гнев, который, все это знали, может быть страшный и кровавым, и все шло к тому, что он и будет страшным и кровавым.

– Ты прав, Вовчик, - сказал ему Анцыферов, подсев как-то за его столик в углу ресторана.
– Надо расслабиться.

– Есть предложение?
– спросил Неклясов раздраженно, поскольку последнее время он вообще разговаривал раздраженно.

– Один мой приятель недавно вернулся из Таиланда, - Анцыферов улыбнулся мечтательно - видимо, рассказы приятеля ему нравились.
– Но с трудом вернулся, с большим трудом.

– Денег не хватило?

– Не в этом дело... Возвращаться не хотелось.

– Оставался бы!
– передернул острыми плечами Неклясов.

– А вот для этого уже не хватало денег, потому что деньги там идут так хорошо, так быстро и легко, что совладать с ними нет никаких сил.

– Сидел бы дома!
– буркнул Неклясов.

– Вот и сидит. Вспоминает.

– И что же он вспоминает?

– Есть в Таиланде такое местечко, вроде бы курортное, Патайя называется. Люди оттуда возвращаются до того уставшие, до того изможденные, что после этого всю свою жизнь только и делают, что собирают деньги, чтобы снова оказаться там хоть на денек, хоть на часок.

– Надо же!
– Неклясов заинтересованно взглянул на Анцыферова.
– Что же измождает?

– Любовь, Вовчик, только любовь может довести человека до такого состояния. Или же стремление к любви, что еще более накладно, еще более изнурительно и тягостно.

– Говори, Леонард, говори, - произнес Неклясов.
– Внимательно слушаю.

– Значит так, Вовчик... Женщины там необыкновенно маленького роста, тайки называются...

Национальность у них такая, не потому что они все Таисии, а по национальности. И красоты неописуемой. А страсть у них любовная, как у... Ну, как тебе сказать...

– Как у пэтэушниц, - подсказал Неклясов.

– Да, наверно. И все там поставлено так, что нет никаких сил сохранить хотя бы один доллар на обратную дорогу. Есть там у них три вида массажа... Предлагают на выбор любой...

– А если я захочу все три сразу?

– Вряд ли получится, потому что тайки будут вокруг тебя суетиться и друг дружке мешать.

– Вот и хорошо!
– воскликнул Неклясов.
– Тем больше у них будет азарта.

– Не думай об этом, Вовчик, азарта у них и без того достаточно. Хватило бы этого азарта у тебя! Так вот, три вида массажа... Самый невинный первый... Ты спишь, а она тебя массирует, все тело твое массирует тоненькими своими, нежными пальчиками, полными любви и страсти.

– А я сплю?
– недоверчиво спросил Неклясов.

– Да. А ты спишь.

– А ты бы заснул?

– Там кто угодно заснет, потому что касания ихних пальчиков приходятся как раз на самые чувствительные твои точки тела, на самые трепетные...

– А если я ее трахну?

– Нет проблем, но тогда это будет уже второй вид массажа.

– А третий?

– Когда ты будешь заниматься только этим... Поскольку европейские тела большие, а тайки маленькие, то одно тело обычно обслуживают несколько таек...

– Надо же, - Неклясов был явно озадачен бесконечностью проявлений жизни на земле, разнообразием нравов и обычаев.
– И, это... Вое красавицы?

– Других не берут, - твердо ответил Анцыферов.
– Другие у них на кухне работают.

– Правильно, - одобрил Неклясов.
– Разумно... А это... Как насчет цены?

– Вовчик!
– воскликнул Анцыферов.
– Копейки! Пятьдесят долларов - и ночь твоя.

– А напитки? За мой счет?

– Они не пьют! Вовчик! Что ты говоришь? Им же нужно форму соблюдать. Выдержать всю ночь - это тебе не фунт изюма.

– Вообще-то да, - согласился Неклясов.
– Надо ехать, - проговорил он с каким-то затуманенным взором, - Надо ехать.
– И с тем же выражением лица, с теми же затуманенными экзотической любовью глазами он взял Анцыферова за галстук, притянул к себе и широко улыбнулся белоснежной своей улыбкой. И тут же глаза его сразу стали другими. Затуманенность в них осталась, но это было уже нечто другое, - это была уже поволока не совсем здорового человека, и Анцыферов с ужасом это понял.
– Скажи, Леонард, ты же в прокуратуре работал?