Я бы не обратил внимания на это, мало ли у кого какие личные проблемы. Вдруг чеконутик стреляется, а мы будем мешать. Зачем под руку лезть? Ведь может промахнуться. Клац-клац.

Черт, ругнулся я, что за волнения в Аврорском королевстве? Ответ был получен практически сразу. Из соседнего, но дальнего, маленького замка выпадали королевские пажи и с воплями пропадали за деревьями. Один из пажей, пуча глаза, забежал на нашу территорию и сообщил новость: некто Подгородинский, который, помнится, приласкал чайником некого Сычева, за которого в свою очередь заступился некто Порватов…

Вообщем, этот романтический рыцарь Подгородинский, выпущенный сегодня днем из отсидки, где, видимо, повредился умом от солдатской каши, явился к своим недругам…

К сожалению, у него не оказалось под рукой чайника с компотом. Но зато он нашел ручной чайничек со свинцовыми сливами. А компот со свинцом не каждому по вкусу, это бесспорно.

Тут я обратил на свою группу. Вместо того, чтобы спать и видеть сны, она в полном составе толпилась на выходе.

Арсенчик зажимал несчастную пальму в кадушке, как все ту же палицу. Диверсант Куралев отмахивал от себя нунчаками комаров. Морпех Коля Болотный прятал за спину самодельный гарпун для кашалотов. Братья Суриковы выносили противотанковую мину ПМ-62. Одну на двоих. И только Алеша Фадеечев соответствовал моменту — пролистывал учебник по компьютерным системам.

— А ну! Кругом марш! Спать! — рявкнул я. И десантнику: — И положь пальму! Где взял!

Группа заволновалась, как народ на дворцовой площади в ожидании Царя-батюшки: выйдет, аль не выйдет, аль ужо упокоился, сердешный?

— Я кому сказал, еп`мать вашу так растак! — конечно же, выразился более эмоционально. Во всяком случае, весь гнус в радиусе мили передох.

Убедившись, что мои слова возымели на все живое положительное действо, я отправился туда, где меня ждали. Интересные события. И коллеги, павшие на животы под сосны. И пихты.

Там я узнал все о власти, которая от большого кремлевского ума разгромила спецслужбы, и теперь мы имеем такие новые кадры, что всем кадрам кадры.

— Точно, кадрам, блядь, кадры, — согласился я, отбиваясь от гнусавых эскадрилей. — Положил кого?

— Двоих или троих! Сейчас его, суку.

— Огнеметом, — пошутил я. — Лучшее средство против Ромео.

— Уже за караулом махнули, — не поняли меня.

Вот что любовь может сделать с человеком. К бюсту. Все-таки трудно романтическим натурам в нашей суровой и серой, как портянка, действительности. Но несдержанный в чувствах устроился лучше нас. Он забаррикадировался во флигелечке. Его не пожирали кровососные твари, и он мог орать все, что вздумается:

— Ну давай-давай, кто на новенького!? Имел я вас всех! Вас и всю еп`вашу власть народа! — разумеется, я передаю обработанный вариант спича. — Эта ночь будет последней ночкой, ха-ха!.. демократии! Ночь длинных ножей!

В конце концов меня достали два обстоятельства: грязные инсинуации по поводу успешных демократических преобразований и комары. Было такое впечатление, что вокруг нас летают слоники с хоботками. И зудят, как демос с коммунистами на своих сборищах.

И все это вместе было невыносимо. Нет, решил я, лучше славно погибнуть от пули-дуры, чем быть бесславным донором — для всех.

И потом: мы профессионалы или будем ждать караула? С двадцатилетними бойцами. Если уж мы не герои, то им-то как увернуться от шалого подарка судьбы. Цинковая посылка не самый приятный подарок родным и близким.

Когда кровопийцы притомили меня окончательно, как палочные реформы народ, я принял решение. Только не надо аплодисментов, публика. Я — не на сцене, а вы — не в партере. И мы не разыгрываем IV акт «The city of the plague». [3] Хотя и живем в чаду пира во время чумы.

Флигелек построили на совесть, как крепость. Да не учли одной мелочи разлапистых сосен, которые нависали над окошками-бойницами. Кажется, в прошлой жизни я был лемуром?..

Через окошко я пробрался в келью на третьем этаже, из кельи — в коридорчик, из коридорчика — на лестницу.

Было темно, как у черного негра известно где, если выражаться сдержанно. Я шел на нервный голос, доносящийся снизу. «Стечкин» у скулы бодрил. Потом на улице взревел автомобильный мотор — и ударил жесткий свет фар. Психологическая атака, обговоренная с Никитиным.

В искаженном свете я увидел, как недвижно лежат на полу холла двое. Под стандартной пальмой. Им не повезло, и казалось, что, споткнувшись, ударились головами о прочную кадушку. Лужицы крови мерцали как антрацит.

У приоткрытой двери плясал дамский угодник. И палил в белый свет, как в копеечку: клац-клац-клац! Впрочем, была ночь, что не меняло сути дела. Я к тому, что было светло, как в полдень на пляже, где много-много мясистых сисек и лебяжьих ляжек. От их обилия можно потерять присутствие духа. Что и случилось с впечатлительным Подгородинским.