Аххаг взял два меча — один длинный, аххумский повесил себе за спину, второй — укороченный арлийский акинак — закрепил на поясе слева, слегка сдвинув назад. Долгополый нуаннийский плащ с капюшоном почти скрывал оба меча. На голову царь надел железный обруч, который мог уберечь от несильного удара, на обе руки — перстни алабарских воров: железные «восьмерки» с отточенными гранями, обращенными наружу.

Он вышел во тьму нуаннийской ночи. Оглянулся. Плита с легким шорохом встала на место. Он остался один.

Через минуту из темноты вынырнула лодка. Она причалила и Аххаг перепрыгнул через борт. Гребец-нуанниец взялся за весло.

Вода была спокойной и непроницаемой. В ней отражались подсвеченные луной облака и цепочка сторожевых огней на крепостных стенах. Сам город был погружен во тьму.

Аххаг ничего не говорил, ни о чем не спрашивал; нуанниец знал, что делать. Через некоторое время они приблизились к другому берегу, обширному пустырю, на котором некогда стояли дома, а сейчас разросся дикий лесок.

Навстречу Аххагу из тени выступил человек, одетый как бедный крестьянин. Он сразу же заговорил:

— Лагерь находится на северо-востоке. Это ставка нового командующего Хаммара. Там, рядом с шатром Хаммара, разбит другой шатер. В нем ты найдешь своего сына.

— Не называй волчонка моим сыном, — сквозь зубы проговорил Аххаг. — Как подобраться к лагерю?

— В селении Маптах нас ждут. Там мы переоденемся и получим следующие инструкции.

— Хорошо, — кивнул Аххаг. — Как тебя зовут?

— Ассуан. А тебя я стану называть Тумом. Ты — глухонемой.

Несколько сотен воинов, столпившись у дворца жрецов, колотили ножнами в щиты и требовали Хаммара.

Хаммар появился бледный, как полотно. Он был ранен осколками камня, кровь запеклась в седине.

— Царицу! — выдохнула толпа. — Покажи нам царицу!..

— Она во дворце, — одними губами выговорил Хаммар.

Шум начал стихать и через минуту над площадью повисла пронзительная тишина.

— Царица во дворце! — выкрикнул Хаммар.

И снова тишина. Лишь со звоном кружили мухи над головой Хаммара.

Наконец из толпы вышел угрюмый сотник и сказал:

— Мы пойдем за ней.

Хаммар оглянулся на прятавшего глаза Тхена, на других, вышедших наружу вместе с ним. Потом махнул рукой:

— Идите.

Тхен склонился к самому уху Хаммара, с опаской глядя на проходивших мимо воинов:

— Не смею советовать повелителю… Но, зная нравы жрецов…

— Говори, — устало приказал Хаммар.

— Они украли ца… — он осекся, снова взглянул на поток воинов, исчезавших под широкой аркой входа во дворец. — Госпожу. Теперь они попытаются украсть последнего человека из царского рода… Наследника…

Хаммар непонимающе взглянул в лицо Тхену. Вскочил и крикнул:

— Коня!

Ахма, сидя в тени шатра и наблюдая за маленьким Аххагом, игравшим в песок, задремала. Аххаг штурмовал крепость, которую искусно вылепил для него из песка и глины сотник Ахханар.

Сотник был теперь постоянно с наследником, не отходя от него ни на шаг — таков был приказ Хаммара. Крепость была гигантской, в половину человеческого роста, с бойницами и угловыми башнями, воротами, и даже фигурками защитников.

Солдатики Аххага, сделанные из обожженной глины, были сильнее защитников крепости: от их ударов вражеские солдаты рассыпались. Сейчас они карабкались по приставным лестницам на стены. Падали и очень натурально умирали. Аххаг приказывал отнести их в тыл.

Песок и глину привезли в лагерь специально для игры. Здесь, между двух палаток — командирской и царской — был детский уголок. Остальная часть лагеря, как обычно, сохраняла идеальный порядок: выстроенные по линейке палатки, хорошо утрамбованный плац, посыпанные песком прямые дорожки.

В этот предзакатный час в лагере было пустынно и тихо. Часть солдат несла службу в городе, часть еще не вернулась с полевых занятий. Сонная стража, которой не позволялось сидеть, прогуливалась у ворот и по гребню насыпного вала.

Солнце в предзакатный час жгло немилосердно. Голова Ахмы клонилась все ниже. Сидевшие позади командирского шатра стражники давно и откровенно спали, свесив головы между колен.

— Совсем стара ты стала, Ахма! — раздался чей-то знакомый голос.

Ахма встрепенулась и вполголоса запела колыбельную, которую пела когда-то еще над колыбелью Аххага Великого. И вдруг проснулась. Совсем близко были горящие глаза царя. Ахма приоткрыла рот, но его тут же закрыла сухая ладонь.