– Неужели после всего, что мы испытали вместе, вы спешите убежать и снова воздвигнуть между нами преграды? – хрипло пробормотал он.

Порция покачала головой, пытаясь нащупать пуговицы на спине.

– Я не знаю, что собираюсь делать, – пробормотала она, понимая, что в его присутствии утратила способность мыслить ясно. О Боже! С самого начала она чувствовала, что Фредерик не такой, как известные ей мужчины, но до сих пор и понятия не имела, насколько он отличается от других. Ведь в последний раз, когда она была близка с мужчиной она не испытала ничего, кроме облегчения, что все наконец закончилось.

Могла ли она подозревать, что существует нечто похожее на этот рай? Могла ли она предвидеть, что будет испытывать столь всепоглощающее желание снова забраться в постель и забыть весь мир в тумане чувственного наслаждения?

Все еще неуверенно сражаясь с неуступчивыми пуговицами, Порция почувствовала, как за спиной у нее оказался Фредерик.

– Позвольте мне, – пробормотал он, ловко справляясь с застежкой платья.

Когда последняя пуговица скользнула в петлю, его руки оказались на ее плечах, и он с нежной лаской провел по ним ладонями. Прикосновение его губ к шее исторгло у Порции слабый стон.

– Порция…

Ее веки затрепетали и опустились, а тело ощутило приятное покалывание, свидетельство предвкушения. Так легко было откинуться ему на грудь, уютно угнездиться головой во впадине под его плечом и позволить ему снова соблазнить себя.

Слишком легко, шептал ей предостерегающий голосок рассудка.

Она поспешно отступила на шаг, неохотно встретив его все еще пылающий взгляд.

– Пожалуйста, Фредерик, мне в самом деле пора идти.

Он покорно поднял руки, а лицо его выразило горькое разочарование.

– Я ведь сказал вам, что никогда ничего не сделаю против вашей воли, Порция. Вы не моя пленница.

Порция сглотнула, чтобы скрыть почти истерический смех, и шагнула к двери, хотя все ее тело еще вибрировало от его волшебных прикосновений.

– Вам и не надо ничего делать против моей воли, чтобы я стала вашей пленницей Фредерик, – прошептала она, открывая дверь. – Потому-то я и ухожу.

Крошечная деревушка, угнездившаяся в долине возле Оук-Мэнора, осталась такой, как запомнилось Фредерику.

Маленькая каменная церквушка, которую семья Грейстонов посещала в течение последних трехсот лет, дремала под лучами бледного солнца, погруженная в древний покой. Зеленая лужайка могла еще похвалиться крошащимся от древности колодцем желаний. С обеих сторон Хай-стрит к услугам местных жителей по-прежнему стояли лавчонки.

Позади лавок размещалось с дюжину окруженных маленькими садиками, выбеленных домиков под соломенными крышами, эти домишки служили пристанищем для сельчан столько лет, что и сосчитать было невозможно.

Довольно хорошенькая деревенька, признал Фредерик, проезжая мимо любопытствующих зевак, глазевших на него из окон, Фредерику казалось, будто он вернулся назад, в прошлое.

Вне всякого сомнения, горожане наслаждались ощущением отдаленности и независимости от быстро меняющегося мира, но Фредерик был обращен лицом к будущему.

Даже ребенком он чувствовал удушье, когда ему удавалось улизнуть из отцовского поместья и побродить по улицам, вымощенным булыжником. У него возникало ощущение, что в воздухе стоит затхлость и запах плесени.

Конечно, положа руку на сердце, следовало признаться, что это ощущение неудобства возникало не только от замкнутости и монотонности здешней жизни.

Мальчиком и юношей его привлекали в деревне звуки детского смеха и шум игр с лужайки. Часами Фредерик мог наблюдать, как ребятишки носятся по траве, и всегда в нем теплилась надежда, что однажды они пригласят его поучаствовать, в играх.

Теперь, задним числом, он понимал, почему деревенские дети его избегали. С точки зрения сельчан, он был барчуком, потому что в его жилах струилась кровь Грейстонов, деревенские жители считали его существом, стоящим намного выше на социальной лестнице, а местные дворяне не позволяли своим драгоценным отпрыскам быть запятнанными дружбой с незаконнорожденным.

В то время ему было ясно только то, что его сторонились, и это сознание ранило больнее любого кинжала.

Однако он углядел одно дружеское лицо в толпе незнакомцев.

Заставив свою лошадь остановиться, Фредерик сделал знак мальчишке, слонявшемуся на углу. Мальчуган поспешил к нему с улыбкой до ушей, готовый подержать поводья, которые Фредерик ему бросил.

Фредерик спешился и положил монетку в заскорузлую ладонь паренька, а сам направился в ближайший паб. На губах появилась кривая ухмылка при воспоминании о почтении, проявленном к нему пареньком. Странно, что могли сделать приличная одежда и безошибочно узнаваемый лоск, сообщаемый богатством.