Он не был неопытным юношей, которого можно было подразнить и раззадорить жаркими поцелуями, а потом в ужасе оттолкнуть.

Нет, он был джентльменом, не предлагавшим ей ничего, кроме уважения, и потому, в свою очередь, заслуживал такого же отношения от нее.

Это было зрелое и разумное решение, к тому же легко выполнимое.

По крайней мере, пока Фредерик оставался вдали от ее гостиницы. Но совсем иначе стало после его возвращения, когда он удалился с бутылкой бренди в сад.

В течение почти двух часов Порция пыталась проявлять твердость и не обращать внимания на этого стройного малого, пребывавшего в гордом одиночестве. По-видимому, он был доволен тем, что никто не мешал ему поглощать напиток.

Но по мере наступления подул легкий ветерок, стало прохладно, и Порция больше не могла не замечать охватившего ее беспокойства.

По-видимому, случилось нечто такое, что огорчило его.

И хотя логика Порции была безупречна, сердце ее не настолько очерствело, чтобы оставить Фредерика в саду одного, овеваемого холодным ветром.

Испустив вздох по поводу собственной глупой слабости, она запахнула плащ, выскользнула из кухни и оказалась в небольшом садике.

Пэк с радостным лаем бросился ей навстречу. Однако, как ни странно, Фредерик, сидевший на мраморной скамейке, не повернул и головы. Он продолжал оставаться в том же положении: сидел с небрежной грацией, вытянув ноги, а бутылку бренди держал в руке.

Похлопав по голове выплясывавшего вокруг нее спаниеля, Порция отогнала его и приблизилась к скамье.

– Фредерик! – тихонько окликнула она.

Фредерик продолжал созерцать небо, и его изящный профиль освещался мягким светом из окон гостиницы.

О Господи! Он необыкновенный!

Изящные черты каким-то образом оставались мужественными. Такие черты могли изваять только самые искусные из ангелов.

Сделав над собой отчаянное усилие, она сумела удержать непослушные пальцы в складках плаща и не позволила им погладить упавший на его лоб локон цвета меда.

– Добрый вечер, Порция, – произнес он невнятно, потому что уже успел поглотить изрядную порцию бренди.

– Обед подан в общей комнате.

На его губах затеплилась слабая улыбка:

– Значит, мне больше не ждать, что в мою комнату принесут еду на подносе?

Сердце Порции совершило болезненный скачок, но она все-таки ухитрилась овладеть собой и небрежно пожала плечами:

– Думаю, вы уже вполне здоровы, если в силах спуститься по лестнице.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее своими сверхпроницательными серыми глазами.

– Возможно, но мой обед не будет таким вкусным, если вы не принесете его своими нежными руками.

Тон его был слегка поддразнивающим, но от Порции не ускользнуло мрачное выражение лица.

– Что вас беспокоит?

– Откуда вы знаете, что меня что-то беспокоит?

– Такому удачливому дельцу, как вы, следовало бы научиться получше скрывать свои чувства, а у вас это не получается. – Она оглядела опустевший сад. – К тому же вы сидите здесь с бутылкой бренди и предаетесь невеселым думам уже больше двух часов.

Он ответил мальчишеской улыбкой:

– Значит, вы заметили.

– Я ждала, пока вы уйдете отсюда, потому что мне надо покормить Пэка.

С резким смехом он поднес бутылку к губам:

– Конечно!

– Фредерик, что-то случилось?

– Это… личное дело. Ничего интересного.

– Может быть, вы позволите мне судить, представляет это интерес или нет.

Его улыбка потускнела, он смотрел ей прямо в глаза.

– Какое вам дело, крошка?

– Не все ли равно? – ответила она вопросом. Фредерик довольно долго молча смотрел на нее, и Порция уже готовилась сказать что-нибудь резкое, когда он испустил тяжелый вздох.

– Сегодня у меня была интересная беседа со старым другом, – тихо ответил он. – И в этой беседе упоминалась моя мать.

Прежде чем подумать, Порция положила руку на его оцепеневшее плечо, будто могла рассеять мрачность одним лишь прикосновением.

– Вам тяжело говорить о ней?

– Не столько тяжело, сколько удивительно, потому что мне до сих пор не приходилось о ней говорить. Я никогда ничего не знал о своей матери, кроме того, что она умерла родами, произведя меня на свет.

– Ваш отец никогда ничего не говорил вам о ней?

Он ответил презрительным смехом:

– Мой отец вообще никогда ни о чем не говорил со мной. Разве что о погоде или о видах на урожай. И уж конечно, он не поощрял никаких личных излияний.

Сердце Порции сжалось при мысли о юном ранимом Фредерике, лишенном самого слабого утешения после утраты матери. У нее самой, по крайней мере, остались вещи матери, дававшие представление о том, какой была женщина, подарившая ей жизнь.

– И вы ничего о ней не знаете?

– Ничего.

Она бессознательно сжала его руку.