С трубным воплем: «Сука!» Лада подскочила к цветочнице, вцепилась в ее космы и стала тыкать ничего не понимающую бабенку мордой в бело-розовые «шапочки».

– Сволочь! – бушевала прорабша. – Я видела, как ты на задницу Вити глядела! Голодными глазами! Раздевала чужого мужика! Гадина! Убить тебя мало!

Донской обернулся, резко покраснел и попытался схватить жену, я бросилась на помощь прорабу. Но в Ладе проснулась звериная сила, она легко вывернулась из моих рук и вновь напала на торговку. Но у цветочницы первый испуг прошел, она подняла один из вазонов, опрокинула его на Ладу, затем ловко сбила растерявшуюся Донскую с ног и, сев на поверженного врага верхом, начала тыкать ее носом в лужу, приговаривая:

– Нужен мне твой кобель! У него небось и сифилис, и СПИД, и гонорея, и блошки всякие. Перетрахал тут весь женский контингент без разбора. А я девушка честная, мне с таким неохота связываться…

Красный как рак Витя начал оттаскивать Ладу. Розовые брючки дамы стали черными, бейсболка свалилась в воду, золотые браслеты стучали по асфальту. Весь рынок, затаив от восторга дыхание, наблюдал за фарсом. Над местом побоища летали мат, визги и висел густой запах французской парфюмерии, которой, как всегда, излишне щедро была полита Лада.

Тёма дернул меня за плечо:

– Поехали.

– Бросить Донских в неприятной ситуации? – растерялась я.

– Ага, – кивнул Тёма, – лучше сделаем вид, будто не видели скандала, а то их потом стыд съест. Тебе бы понравилось общаться со свидетелями своего позора?

Признав правоту Тёмы, я пошла к «Пежо». Лягушкас, который после одиннадцати вечера должен был из непонятного растения трансформироваться в райский цветок, Юра впихнул в джип Тёмы.

– Хорошие вы люди, – чуть не прослезился несчастный олигофрен, получив чаевые, – поэтому предупреждаю: Олег гад, он не сказал небось, что Лягушкас опасный. Он вас всех сожрет! До единого! У Петра Михайловича с Рублевки тещу съел. Правда, потом сгнил. Не переварил!

– Наверное, у Петра Михайловича была ядовитая теща, – на полном серьезе заявил Тёма. – Спасибо тебе, золотко, иди домой. Вот, держи, купишь себе еще мороженое.

Лягушкас мы поставили недалеко от крыльца.

– Умираю спать хочу, – зевнул Тёма. – А ты не ложись, выйди потом и на цветок посмотри. Интересно, он и впрямь хорош?

– Маловероятно, – хмыкнула я. – Из котенка не получится тигр.

– Да? – расстроился Тёма. – Думаешь, зря потратился?

– Но вполне возможно, что Лягушкас шикарно расцветет, – быстро изменила я точку зрения.

– Ой, только не надо меня жалеть! – скривился Тёма.

После ужина я почитала книгу, потом, осторожно озираясь, выползла на балкон и вытащила тщательно спрятанную под железным подоконником пачку сигарет. Противные домашние объявили Ложкино безникотиновой зоной, и мне приходится туго. Если думаете, что активные противники «раковых палочек» Кеша, Зайка и Дегтярев сумели когда-то избавиться от пагубной привычки к табаку, то ошибаетесь – они никогда им не баловались. Мне отчего-то кажется, что, имей Ольга пристрастие к курению, в особняке на каждом шагу стояло бы по десять пепельниц, но Зая не выносит даже намека на запах, как она выражается, «сухого навоза, завернутого в дурацкую бумажку».

Я облокотилась на парапет и стала смотреть вниз. Ой, а что там такое огромное у крыльца? Может, забытая сумка? Причем не дамская, а спортивная! Любопытство стало нестерпимым, я спустилась на первый этаж и спросила:

– Собаки, гулять пойдем?

С громким лаем к моим ногам кинулась одна Жюли. Снап, Банди, Хуч и Черри даже не пошевелились.

– Не желаете размять лапы? – повторила я предложение.

На этот раз отозвался Хуч. Он поднял круглую крупную голову с черными висящими ушами и укоризненно сказал:

– Гав.

Помолчал мгновение и добавил:

– Гав, гав.

На человеческий язык данное высказывание следовало перевести так:

«Мать, ты сошла с ума! Какие гуляния ночью? В животе мурлыкает каша с мясом, вредно топтать лапы, когда идет процесс пищеварения. Иди спать, завтра утром погоняем по саду».

– Ваша позиция ясна, – улыбнулась я. – Значит, пойду смотреть на сумку одна.

Нечто мягкое, нежно-пушистое коснулось моей босой ноги, я посмотрела вниз. Жюли преданно заморгала.

– Не переживай, выйдем вдвоем, – успокоила я йоркшириху, и та, счастливо взвизгнув, полетела к двери.

Из всех собак Жюли – самая бойкая и бесстрашная. Вообще говоря, она принадлежит няне близнецов, детей Аркаши и Зайки. Спустя некоторое время после переезда Серафимы в Ложкино Жюли абсолютно адаптировалась, и теперь нам кажется, будто крохотная, весом чуть больше булки с вареньем, псинка всегда обитала в доме.

На лето близнецы Алька и Валька отправляются ко второй бабушке. Зайкина мама живет под Киевом, у нее тоже немаленький особняк и огромный сад, в котором растут плодовые деревья и кустарники. Серафима, естественно, едет с ребятами. Няня бы с удовольствием прихватила с собой и Жюли, но имеются три мешающих вывозу животинки обстоятельства. Теперь между Россией и Украиной существуют таможня и паспортный контроль. Вернее, проверок две. Но российские кордоны вы минуете спокойно – то ли наши парни более профессиональны, и им хватает беглого взгляда, чтобы определить, везет ли пассажир контрабанду, то ли здесь есть еще какая-то причина, но паспорт они отдают мгновенно и, вежливо пожелав счастливого пути, уходят. А вот их украинские коллеги намного более шумные и въедливые, они непременно полезут в вещи и начнут придираться к мелочам. Провезти собачку будет трудно. На Жюли потребуют кучу справок и сертификатов, а потом посадят несчастную йоркшириху на карантин, и дрожащая от ужаса псинка проведет в специальном боксе кучу времени. Это раз. Во-вторых, Жюли очень любит Ложкино и страдает, когда ей по какой-то причине приходится выезжать из коттеджа. В-третьих… Впрочем, для того чтобы оставить йорка дома, хватает и первых двух пунктов.