Не даром же он вопрошающе огладывал палату. Словно сверял свои действия с реакцией больных.

Я заметил, что чаще всего его взгляд останавливался на «такелажнике». В нем проскальзывало нечто понятное только им, не имеющее ни малейшего отношения к щедрости и благородству. Прав Гошев, до чего же он прав! «Клерк» явился не к брату, его визит имеет более глубокие корни.

— Как Надя? — не успокаивался Гена, — Что говорят врачи? Лечится ли она? В больницу лечь не предлагали?… Надо бы ей уйти на бюллетень и хорошенько подлечиться…

— Отлично чувствует себя твоя женушка, просто превосходно! Готовься, брейся, одеколонься — днями заявится… А после мы заберем тебя…

Мужчина проглотил последнее слово, означающее место, куда собирается родня перевезти Гену. Кадык предательски вздрогнул, вздулся и снова опал. Будто кадыку тоже нелегко глотать явное вранье. Никто не собирается забирать калеку домой. Ни жена, ни родственники. Мечутся по начальственным кабинетам с грудой справок и характеристик, охают-ахают, выбивают место в богадельне…

А как же мать безногого? Неужели и она настолько очерствела, что отказывается от своего ребенка?

— Цветы на могилку мамы посадил? — Гена будто подслушал мои сомнения и решил их развеять. — Я хотел, да вот, не довелось

— Неужели не посадил? — деланно возмутился брат. — Не могилка получилась — клумба! Соседи приходят — любуются. Я уж постарался, ни денег, ни времени не пожалел.

— Спасибо.

В палате — угрожающая тишина. Сейчас в ней нет противостояния, нет вражды и недоброжелательности. Больных объединило понимание разыгрываемого спектакля, в котором царствуют фальшь и притворство

Куряка ехидно жует тонкими губами, будто в рот попало нечто несъедобное, которое, если не выплюнуть, отравит организм.

Петро поглядывает на посетителя с интересом. Так смотрят на резвящуюся в клетке обезьяну — что еще она выкинет, какой фортель покажет? В его взгляде — брезгливость и… нетерпение… Заканчивай, мол, придуряться, времени — в обрез…

Чего именно ожидает от посетителя «такелажник»? Одна из версий — встречи с глазу на глаз.

Иван выразительно подмигивает. Едва заметно, полуобернувшись к окну. Не вмешивайтесь, товарищ генерал, лежите спокойно — все беру на себя.

— Прости, Геночка, мне нужно спешить, — произносит посетитель, переглянувшись с Петро. — Выделили мне для посещения больницы всего один час. Сейчас в банке такие строгости — не отпроситься. Время посещения туалета и то — под контролем… А по выходным заедают хозяйственные дела: то на дачу съездить, то на рынок за картошкой смотаться, то холодильник барахлит… Да что я тебе рассказываю, сам, небось, в такой же каше варился… Так что ты не обессудь…

— Побудь ещё немного, — просит Гена. — Начальство поймет…

— Ладно… Несколько минут посижу. Хотя и знаю — выговор обеспечен, премия — тю-тю…

Братья молчат. О чем говорить, если все уже сказано, разжевано пережевано. Любая фраза — повторение.

— Пора мне — вира, — с тяжелым вздохом опускает ноги с кровати Петро. — Пока доползу до туалета, пока справлю нужду, пока возвернусь — позвонят к обеду… Эх, житуха инвалидная!

— А я помогу, — предлагает Иван и, не ожидая согласия, торопится к «такелажнику». — Заодно узнаю, где расположено то самое место, куда даже наш Президент пешком ходит. Новичок я, ребята, молодой, необученный. Где у вас курят, кроме как в палате?

— На лестничную площадку сбегаются, — вступаю в разговор я, подозревая в добровольной помощи Ивана нечто особенное. — Рядом — перевязочная и процедурная. Там тебе, паря, тоже доведется побывать. Так что примеряйся заранее…

— Спасибо, дед, за информацию…

Шаркая подошвами поношенных тапочек и придерживаясь за спинки кроватей, Петро ковыляет к вешалке-стойке, на которой висят «общественные» халаты. Сидорчук предупредительно набрасывает на него синий, обтрепанный снизу, заботливо застегивает пуговицы.

Я про себя улыбаюсь. Артист, а не сыщик! Ему бы в цирке выступать с фокусами. Теперь понятно, откуда взялись неожиданная забота и душевное рвение моего соседа… Нового соседа. Небось, изловчился фокусник опустить в карман халата плоскую коробочку магнитофона. Не зря по управлению ходили упорные слухи: Сидорчук, дескать, в детстве зарабатывал нелегкое пропитание карманными кражами. Ловко избавлял лопоухих граждан от кошельков и бумажников, с талантливой простотой вырезал хозяйственные сумки болтливых дамочек.