Над арбатской полифонией плыл перезвон колокольчиков, перестук барабанов и заунывное:

Судя по звукам, кришнаиты удалялись по Старому Арбату по направлению к Смоленке.

Звон тарелок, бряцанье колокольчиков и мерный топоток барабанов навязчиво лез в голову, словно хотел что-то напомнить Корсакову.

Кто, звеня кандалами, метался в бреду, кто храпел, кто иступлено бубнил молитвы, кто тянул, как стонал, заунывную мелодию. Воздух был сперт и вязок.

Тюремный возок сильно раскачивало. В единственном зарешеченном оконце подрагивало серая клочковатая овчина неба.

Если слушать только скрип полозьев, да мерный стук копыт, то можно легко забыться, и убаюканное качкой и отравленное смрадом сознание соскользнет в глухой, тяжкий сон, где нет ни воспоминаний, ни мечтаний, ни сожалений. Нет ничего. Как в могиле.

Корсаков, как не заставлял себя, уснуть не мог. Сердце билось в томлении. Словно, что-то должно было произойти. Словно, ждала его нечаянная радость.

Умом убеждал себя, что ничего подобного быть отныне не может. А сердце не верило. Трепетало птахой, которую вот-вот по весне выпустят из клетки.

Вдруг где-то поблизости забрехали собаки.

Повозка свернула и остановилась.

Корсаков поднялся на коленях, припал к окну, стараясь разглядеть, куда свернули. Если постоялый двор, то радость конвою. Отогреются чайком, перекусят горячим, подремлют у печки. Выпьют по стопке на дорожку. И снова — в путь. Если пересылка, то отдохнуть выпало и этапникам. Единственная радость у этапника — ночь проспать на нарах, а не на полу возка, качаясь, как на качелях.

Возок поставили так, что стал виден частокол острога. В решетку окна пахнуло дымком человеческого жилья.

Корсаков от всего сердца перекрестился.

Конвой хрустел снегом, гремел задубевшей на морозе амуницией. Кашлял и сплевывал, через раз поминая черта и всю его родню. Нервно всхрапывали и били копытами кони.

Начальственный голос приказал выводить арестантов.

Загремел замок. Дверь возка, треснув накопившейся наледью, распахнулась. В протухшую атмосферу повозки ворвался свежий морозный воздух. Этапники заворочались, заохали и залязгали кандалами.

— Фу-у, черт! — Выплюнул пар изо рта конвоир. — Дух такой, что помереть можно. Выходи, мать твою!

— Веди их во двор. Расковать — и по камерам, — раздался неподалеку все тот же начальственный голос.

Корсаков первым спрыгнул на снег, щурясь от белизны, разлитой вокруг, осмотрелся. Обычный острог. Каких перевидал с десяток.

— Этого в первую очередь! — офицер ткнул в него пальцем.

— Пшел! — солдат подтолкнул Корсакова в спину.

Через распахнутые ворота Корсакова ввели во двор, огороженный от деревенской улицы частоколом.

Кузнец мастеровито сбил кандалы. Корсаков с облегчением встряхнул руками. Выдавил счастливую улыбку. Он понемногу учился простым арестантским радостям.

— Ну-ка, иди сюда, морда каторжная! — Офицер в тулупе, наброшенном на голубой мундир, поманил его пальцем.

Корсаков покорно подошел.

— Прошу прощения, господин полковник, — глядя в сторону, сказал офицер. — В присутствии нижних чинов, вынужден обращаться к вам исключительно в таком тоне.

Корсаков слишком устал и отупел от смрада, чтобы удивиться.

— Я лишен всех званий и наград. И вы, сделайте одолжение, не упоминайте моего звания.

— Но заслужили вы их, не шаркая ножкой на балах! — с неожиданной горячностью возразил поручик.

— Увы, это все в прошлом.

Поручик насупился.

— Ночь вы проведете отдельно от этапа, — невнятно, чтобы слышал только Корсаков, произнес он. — Попаритесь в бане, отдохнете. Выспитесь в мягкой постели…

— Право, не следовало утруждать себя…

Поручик, казалось, его не услышал.

— К сожалению, это все, что я могу для вас сделать.

— Благодарю вас, господин поручик.

— Не стоит благодарности. — Он замялся. — Я действую не по собственной воле. Это все, что я могу вам сказать. Я дал слово молчать.

Корсаков не поверил глазам, когда жандармский офицер сложил пальцы правой руки в масонском приветствии. Ответить тем же мудреным жестом Корсаков не смог, передавленные кандальными кольцам кисти все еще были мертвыми.